Мэг сама не поняла, в какой миг в ней проснулся давно было задремавший кусачий зверек. Ярость обметала лицо горячими пятнами, и она огрызнулась:

– Права? Я, видите ли, намучаюсь? Так имей в виду, Гордон Шарп. Я выйду за тебя замуж! И вот тут-то мы поглядим, кто из нас намучается! Ты еще пожалеешь, понял? У меня дурной характер, и руки у меня из задницы, я даже посуду мою плохо. И очаг я топить не умею, и гусей боюсь, и кур мне жалко. И вообще…

Мэг задохнулась, поперхнувшись холодным воздухом, и отчеканила:

– Да куда мы с тобой денемся, Сквайр? Где еще мы найдем сумасшедших, готовых жить с нами? Мы слишком странные и слишком похожие, чтоб однажды кто-то другой согласился терпеть наши чудачества. Да, я знаю, это все будет трудно. И все у нас не как у людей. И я тоже понятия не имею, как сделать счастливым мужчину из шестнадцатого века. Но я попробую. И, быть может, у меня что-то получится.

Она не заметила, когда Гордон оказался рядом.

– Где у вас женятся? – шепнул он ей на ухо, – в церкви?

– В ратуше, – пробормотала она, – и в церкви тоже.

– Нужно благословение родителей?

Мэг всхлипнула:

– Нет. А если мама что и придумает – тут Гретна-Грин под боком.

Она еще бубнила что-то, уткнувшись лбом в его плечо. Его плащ пах чабрецом, и влажные волосы липли к ее щекам, и Мэг точно знала, что сейчас делает ужасающую глупость. Самую главную и волшебную глупость во всей своей жизни. А это, знаете ли, не для слабаков…

…Утро было ясным и холодным. Пастора Ллойда Шарпа похоронили рядом с доктором Клоди, и Мэг положила на обе могилы букеты тех самых бледных мелких цветов.

Еще не было девяти утра, когда весь клан собрался на лугу, и пилоты, счастливые и небритые, уже нетерпеливо сидели в кабине вертолета.

– Пойдем, – непререкаемо отрезал Кларк, помогая Эмили подняться по ступенькам. Внизу Мэгги обнималась с Катриной и Гвен. Медленно вращающийся винт разгонял первые порывы ветра, треплющие на женщинах передники. Наконец Мэг тоже поднялась в вертолет, и только Гордон еще пожимал чьи-то руки, принимал благословения и утирал кому-то слезы.

Наконец поднял с земли старомодный отцовский саквояж с пожитками и шагнул к блестящей летательной машине. Перекрестился, нервно сглатывая, и ступил на подножку. Бледный до синевы, он опустился на сидение рядом с Мэг, безмолвно позволил застегнуть на себе ремень безопасности и вынул из-под камзола черный пасторский шарф.

Последний раз махнул рукой клану, завязал глаза и скрестил руки на груди:

– Я вернусь, – прошептал он, когда шасси вертолета оторвались от жухлой травы.

Вертолет взмыл в холодную весеннюю синь. Внизу, за курящейся паром пропастью, проплыли древние башни Шарпсворд-холла.

Эпилог

Сахар моего века

"Гризельда Эдвина Шарп

1562–1997

Даже босые ноги могут прошагать путь в пять столетий,

Если их ведет преданное сердце"

Алан осторожно положил букет лютиков на могилу и обернулся:

– Мам, почему ты так часто ходишь сюда? Ты же ее даже не знала.

Мэгги притянула сына к себе, машинально вороша его нестриженные волосы:

– С нее все началось, – задумчиво пояснила она, – Гризельда была кем-то вроде моей личной святой заступницы. Меня, правда, из-за нее в школе считали ненормальной.

– Ага, меня в классе тоже психом называют! – ухмыльнулся Алан, – не верят, что у меня отец средневековый лэрд!

Мэгги расхохоталась:

– Алан, что за блажь! Отец обычный современный сквайр!

– Скукотища, – отмахнулся сын, – это все для слабаков. А папа – лэрд! Ладно, мам, я побегу, а то Ральф без меня щенков покормит.

Алан зашагал прочь, на ходу оправляя холщовую камизу и путаясь босыми ногами в зарослях лютиков. Глядя вслед, Мэгги только вздохнула: попадая в отцовское поместье, их старший сын мгновенно оставлял позади пятьсот лет культуры, превращаясь в средневекового забияку. В гостиной их пайнвудской усадьбы висел его огромный портрет в камзоле и с мечом кого-то из предков в руках. Этот портрет был личным подарком Гвен и предметом неистовой гордости Алана.

Он очень хотел, чтоб рядом для пущего эффекта висело и свадебное фото родителей, но тут Мэг встала насмерть. Право, эта фотография была вовсе не для глаз школьных приятелей Алана и Ральфа. Хватило и ошалелого взгляда пастора, проводившего венчание…

Там закованная в корсет Мэг, по-офицерски прямо держащая голову из-за старомодного высокого воротника, утопала в сливочного цвета парче. В этом платье, сшитом в середине девятнадцатого века, венчались четыре поколения леди Шарпсворд.

Гордон казался еще бледнее в черном камзоле с позументом, и даже на фотографии было видно, как добела сжаты его пальцы на резной рукояти трости.

Улыбающийся Кларк Сольден неумело кутался в старинный шотландский плащ, подаренный ему Эрмсом, и казался по-домашнему уютным в сравнении с безупречной судьей Сольден, чьи ледяные глаза и сжатые в нить губы портили всю фотографию.

Позади веселой гурьбой толпились Рыцари Вереска в средневековых нарядах, до слез упоенные происходящим.

Собственно, это фото и положило начало новому увлечению Гвен, поразив ее до глубины души.

Первую камеру Мэгги лично подарила Гвен к Рождеству после того, как та увидела фотоальбом с собственной свадьбы и буквально умоляла подругу научить ее "этакой волшбе". К "волшбе" у Гвен оказался подлинный талант. За прошедшие годы она сменила шесть фотокамер, все более затейливых и дорогих, завела лабораторию в одной из подвальных кладовых и теперь делала фантастической красоты фотографии, наотрез отказываясь издавать книгу.

…За двенадцать лет Шарпсворд-холл вообще претерпел существенные изменения. В первые годы ненасытное поместье сжирало весь доход с капитала и уйму душевных сил, не оставляя чете Шарп ни гроша на жизнь и ни минуты покоя. Судья Сольден, хоть и клокотала кипящей желчью от одного вида зятя, была верна своему слову. В поместье начался обширный ремонт, а семейный поверенный железной рукой взялся вводить нового владельца в курс финансовых дел, будто вдохновенный аргонавт, продираясь сквозь полную слепоту средневекового сквайра в современной экономике.

Все эти хлопоты были изнурительны и затратны, а помимо этого приходилось беспрерывно преодолевать страх клана перед сменой времен и их недоверие к нововведениям.

Но теперь генератор-ветряк обеспечивал поместье электричеством, давно была восстановлена старинная часовня, конюшня превратилась в процветающий конный завод, а в потайном гараже пастора стояли шесть автомобилей.

Вопреки опасениям покойного отца Ллойда, всего восемь членов семьи покинули поместье, и те все до единого осели в провинциальных городках, так и не привыкнув к городскому шуму. Коллум, студент Эдинбургского колледжа, приезжая на каникулы, ворчал, что сыт по горло "этим чертовым вертепом", и после окончания учебы собирался снова поселиться в родном поместье.

Вилму, восемь лет назад вышедшую замуж за сельского стоматолога, Мэгги видела только дважды. Беременная третьим ребенком, с пышной копной волос и в мешковатом платье-бохо, она лучилась такой сияющей красотой, что Мэг едва узнала бледную вдову, редко поднимающую глаза от штопки.

Катрина много лет почти не разговаривала с Гордоном, так и не простив его за отъезд из поместья. Лишь когда останки ее дочери были перезахоронены на фамильном кладбище, стряпуха смягчилась, будто перестал кровить воспаленный шрам.

Между могил доктора Клоди и пастора Шарпа вырос вереск, укрывший единым покровом обоих безумных мечтателей, погубленных собственными грезами…

Подходя к конскому загону, Мэг издали увидела мужа. Облаченный в линялые джинсы, с небрежно перевязанными шнуром волосами, он забавно походил на остепенившегося, зажиточного хиппи. Сидя на ограде, лэрд с хрустом что-то жевал, жмурясь на солнце.

– К обеду зовут, – сообщила Мэг и потерлась щекой о разогретое полуденными лучами плечо Гордона, – что ты ешь? Гляди, схлопочешь от Катрины.

Дон лукаво ухмыльнулся, целуя жену в рыжую макушку:

– Это Эйнсли меня угостила, ты уж не выдавай. Странно, дома ей и в голову такое не придет, а тут милей всех лакомств. Хочешь?

Он протянул руку. На раскрытой ладони лежали несколько кусочков колотого сахара.

Конец

Все имена и названия, за исключением общеизвестных географических, являются вымыслом автора.