ПАТРУЛЬ

БЕН КЕЙН

Цизальпийская Галлия, зима

Битва была уже выиграна, когда Мутт увидел бегущего к нему римского офицера. Он понимал: смерть этого человека станет для врага последним клеймом позора. Вот только все пошло не по плану. Офицер остался один, но он был силен и искусен. А еще он боялся, и это делало его вдвое опаснее. То, что Мутт был вооружен тяжелым строевым копьем, не помешало римлянину яростно сопротивляться. Первым же выпадом он едва не прошил мечом огромный щит Мутта, целясь прямо в живот.

«Взялся за непосильную ношу», — в отчаянии подумал Мутт, когда офицер скутумом отразил очередной удар копья и ответил мощным толчком в щит. На мгновение они оказались лицом к лицу, выплевывая друг другу в лицо оскорбления, а затем римлянин внезапно отпрянул. Потеряв опору, Мутт едва не рухнул вперед. «Проклятье! — выругался он про себя. — Веду себя как желторотый новобранец. Если не соберусь, он меня на меч насадит».

В этот миг офицер снова бросился в атаку. Мутт сделал выпад, но противник, опередив его, вскинул правую ногу и ударил кованой калигой точно в центр щита. От неожиданности Мутт потерял равновесие и попятился. Пятка сандалии зацепилась за камень, и он повалился навзничь. В воздух взлетели брызги грязи, щит выскользнул из пальцев. Офицер торжествующе рыкнул, отшвырнул щит ногой и наступил на подток копья, не давая Мутту его поднять.

«Дерьмо, — мелькнуло в голове. — Мне конец».

Римлянин занес меч для удара, выплевывая очередное проклятье.

Мутт зажмурился, готовясь к встрече с предками.

***

— Мутт. Мутт, проснись.

Сон. Это был всего лишь сон. По телу разлилось блаженное облегчение. Он сел, протирая заспанные глаза.

— Да, командир?

— Ты в порядке? — спросил Ганнон.

— Да, командир. А что?

— Ты разговаривал сам с собой и метался под одеялом.

— Просто дурной сон, командир, ничего больше. — «Боги, только бы он не оказался вещим, — взмолился Мутт про себя. — Уже второй раз снится».

Ганнон кивнул.

— Поднимай людей. Пора выступать.

— Есть, командир. — Мутт выпрямился, поморщившись от того, как жалкие остатки тепла, запертые под одеялом, мгновенно растворились в предрассветном холоде. Пальцы рук и ног почти не чувствовались. Кончик носа тоже. Если память ему не изменяла, большую часть ночи он и так просыпался от мороза. За каким дьяволом боги в придачу ко всему послали ему еще и этот поганый кошмар? Мутт старался отогнать липкое чувство тревоги.

***

Несколько часов спустя...

Лес, в нескольких милях к северу от лагеря.

— Куда нас, черт побери, несет на этот раз?

— В самую дыру, — отозвался второй голос.

— Я думал, мы там еще вчера лагерем встали.

— Нет, вчера мы были в самой заднице, — вставил первый, вызвав дружный хохот. Дождавшись, пока веселье поутихнет, он добавил: — Ну и богом забытый край, верно, парни?

Последовавший за этим одобрительный ропот и звуки сплевывания не встревожили Мутта. Солдаты любят поворчать на марше. Если они молчат — значит, что-то не так. К тому же, в словах воина была правда. Земли здесь были равнинные, плодородные, щедро омываемые реками, но, клянусь богами, в это время года они казались чертовски негостеприимными. Пронизывающий ветер, дующий с севера, со стороны Альп, не утихал ни на миг. Снег шел почти каждый день, и уже неделю температура не поднималась выше точки замерзания.

Мутт посмотрел на свои покрасневшие пальцы и тихо выругался. Он уже и не помнил, когда в последний раз чувствовал тепло.

Почти всё время над землей висел густой туман, который ограничивал видимость и еще сильнее подавлял боевой дух. А место, где они провели прошлую ночь — раскисшая от грязи прогалина посреди кишащего волками леса, — было, пожалуй, самым паскудным за всё время патрулирования. Впрочем, для того чтобы скрываться от посторонних глаз, имелись веские причины. Окрестности могли казаться пустыми, но расслабляться нельзя было ни на секунду. Это были галльские земли, едва затронутые влиянием Рима, и далеко не все дикари были дружелюбны к Ганнибалу и его войскам. И пусть карфагеняне всего несколько недель назад в пух и прах разбили римлян при Требии, вражеские разъезды всё еще могли рыскать неподалеку. Осторожность лишней не бывает.

Пока что их новый командир Ганнон проявлял в этом деле завидную рассудительность. «Наверное, помогает то, — размышлял Мутт, — что он долго пробыл в плену у римлян — если не в этих краях, то где-то поблизости». Мутт не знал всех подробностей его истории, но к этому времени уже каждый в чертовой армии слышал о дерзком побеге Ганнона из рабства и его воссоединении с отцом и братьями. «Может, когда-нибудь он мне и расскажет, — подумал Мутт. — Если сведем знакомство поближе». Было бы неплохо иметь человека, которому можно поведать о своем кошмаре.

— Никогда не думал, что буду так скучать по Иберии. Там тоже бывало холодно, но не до такой же степени. Здесь мороз, мать его, просто не прекращается, — возобновил свою тираду первый солдат.

— А ты чего хотел? Середина зимы, — ответил второй. — Весна всё равно придет. Она всегда приходит, или ты уже забыл об этом?

В строю послышалось улюлюканье. Губы Мутта невольно дрогнули.

Но первый оратор не унимался:

— Умник нашелся! Может, и потеплеет, да только местные всё равно останутся кровожадными дикарями. И римляне никуда не денутся. Дай им месяц-другой, и они снова полезут в драку. А пока что нам и жрать-то совершенно нечего.

Мутт служил в фаланге больше десяти лет, и почти три года был помощником командира. Ему не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто этот главный смутьян. Итобаал был надежным копейщиком, оттрубившим в отряде почти десять лет. Смелости ему тоже было не занимать, но, бородой Баал Хаммона клянусь, ныть он любил больше всего на свете.

Последние слова Итобаала задели за живое. Недовольные возгласы посыпались со всех сторон: «Долго мы еще будем на половинном пайке? Вот что я хочу знать!» «У меня живот уже к позвоночнику прилип». «Я по ночам уснуть не могу, потому что у нашего Богу в брюхе так урчит, будто там демоны дерутся!» «Это еще ладно, хуже, когда он пердеть начинает!»

Мутт вышел из строя со своей позиции в двадцать пятом ряду. Копейщики, привыкшие к его перемещениям, продолжали марш. Тропа, вьющаяся через лес, была узкой, поэтому колонна шла по четверо в ряд вместо обычных шести. В полном составе фаланга насчитывала бы четыре сотни человек, но жестокий переход из Иберии и недавние бои изрядно уменьшили их ряды. Сейчас осталось меньше двухсот бойцов — едва наберется пятьдесят рядов, — и Мутт знал каждого из них. Они были его семьей, его подопечными, и он готов был ради них на всё — в том числе и на зуботычины, когда требовалось навести порядок.

— Итобаал! — рявкнул он.

Топ, топ, топ. Прошло еще несколько рядов, и Мутт увидел его. Высокий, широкоплечий, с клочковатой бородой, Итобаал шагал с краю в своем ряду. Он бросил на Мутта настороженный взгляд, явно прикидывая, чем заслужил такое внимание.

— Я здесь, командир.

Мутт снова подстроился под шаг солдат.

— Мы ведь все в одной лодке, верно?

Ответа не последовало. Мутт подумал, не хватит ли Итобаалу глупости оспорить его власть. Он даст только одно предупреждение, а потом налетит как разъяренный бык. Пара хороших ударов быстро вернет Итобаалу уважение к старшим.

— ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ, ЧЕРВЬ ТРЕКЛЯТЫЙ?

Во взгляде Итобаала мелькнул страх.

— Слышал, командир. Мы все в одной лодке.

— А значит, я голоден так же, как и ты. И как все твои товарищи. Не люблю, когда мне об этом напоминают, да и остальным парням, думаю, тоже. Так что хватит языком молоть. Понял?

— Так точно, командир.

— Набьем животы, когда падет Виктумула, — Мутт обращался уже ко всем, кто мог его слышать. — Говорят, тамошние амбары ломятся от зерна.

Но Итобаал не собирался сдаваться так просто.

— А когда мы возьмем город, командир?

— Скоро, дурень! До него не больше десяти миль, а наша армия отстает всего на пару дней. Осада долго не продлится. Если повезет, некоторым из вас даже удастся раздобыть за стенами вина. А вот если тебе, Итобаал, в этом не подфартит, то лучше молись, чтобы твое нытье не разозлило тех твоих приятелей, кто сорвет куш.

Наконец на лицах солдат проступили улыбки, но Мутт уже шагал прочь.

— Я бы велел вам петь, да шуму будет много, — громко объявил он. — Лучше болтайте между собой, чтобы время шло быстрее. Представляйте весеннее солнце в Иберии. Вспоминайте шлюх из «Полумесяца», той таверны в Новом Карфагене, и доброе вино, что там подавали.

Некоторые  солдаты томно застонали, и Мутт удовлетворенно кивнул. Он вовремя уловил настроение. Опыт научил его действовать в таких ситуациях без промедления, иначе боевой дух можно было испортить на весь оставшийся день.

Увидев впереди колонны Ганнона, Мутт еще немного воспрял духом. Это помогло ему отогнать навязчивые мысли о ночном кошмаре. После гибели их прежнего командира в Альпах Мутт вел людей, как умел, но командовать фалангой было не в его природе. Быть помощником — вот это по нему, а остальное — нет. И все же ему пришлось взять командование на себя, иначе отряд бы развалился. Вскоре после того, как они, измотанные до предела, спустились с гор, пришла весть, что подразделение примет новый офицер. Мутт редко испытывал такое облегчение.

Однако его чувство сменилось тревогой, когда он впервые увидел высокую, долговязую фигуру Ганнона. «Помню, подумал еще, что ему и бриться-то почти не надо, — размышлял Мутт. — И что надо быть тем еще мелким хреновым выскочкой, чтобы в такие годы стать командиром». Но его опасения оказались напрасными. Парень не был спесив и с самого начала с головой ушел в то, чтобы узнать своих людей. При Требии Ганнон сполна доказал, чего стоит, ведя фалангу в бой с передовой. И все же, несмотря на победу, битва была свирепой. Основной удар римлян в тот день — атака громадного каре легионеров — пришелся на их союзников-галлов, но не одну фалангу затянуло в мясорубку и смело с лица земли. Лишь благодаря удаче и чистому, звериному упрямству Ганнону удалось удержать своих людей вместе и в стороне от этого смерча.

Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Сначала Мутт даже не понял, что услышал, но глухие удары и последовавшие за ними крики, когда стрелы вонзились в плоть его солдат, мгновенно привели его в чувство. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Новые темные тени пронеслись в воздухе. Взгляд Мутта метнулся вправо от тропы. Среди деревьев и кустов, шагах в двадцати, он разглядел темные фигуры людей со вскинутыми луками. Боги всемогущие, почему разведка их не заметила?

— Засада! Засада! — взревел он. — Копья вниз! Щиты со спин — живо!

Он уронил собственное копье. Окоченевшие от холода пальцы неуклюже возились с пряжкой ремня, державшего щит на груди. Ш-ш-ш. Ш-ш-ш. Совсем рядом раздался крик. Оперение стрелы, вонзившейся в грязь у его ног, подрагивало. Мутт яростно выругался. Медленно, он действует слишком медленно. «Не поднимай головы, — приказал он себе. — Не обращай внимания на стрелы. Сосредоточься». Наконец язычок пряжки поддался, и щит под собственной тяжестью соскользнул со спины. С легкостью, отточенной годами практики, и со скоростью, которую дарил леденящий ужас, Мутт развернулся и ухватился за рукоять под железным умбоном.

Едва его пальцы сомкнулись на рукояти, щит взмыл вверх, прикрывая тело и голову. Слишком спеша, чтобы почувствовать облегчение, Мутт нащупал копье и перехватил его правой рукой, готовясь к выпаду. Только тогда он снова посмотрел в сторону нападавших. Они все еще пускали стрелы. Атаки не было. «Глупые дурни», — подумал он. Он быстро огляделся по сторонам, оценивая состояние своих людей. Большинство уже сняли щиты и развернули их к врагу. Копья наготове держали немногие. Строй был далеко не сомкнут. Он принял мгновенное решение. Ганнон позаботится о передних рядах — на это нужно было рассчитывать. Держа щит развернутым к врагу, он вышел из строя и начал двигаться вдоль колонны назад. Быстрый взгляд налево показал, что их атакуют и с той стороны.

— Щиты со спин, — спокойно произнес Мутт. — Если хотите жить. Каждому сделать два шага вперед. Перешагивайте через раненых товарищей. Укройте их за щитами. Сомкнуть строй. ЖИВО!

Он повторял приказы снова и снова, лишь изредка бросая взгляд на противника. Должно быть, галлы, решил он. Их залпы были беспорядочными и недружными, и они не воспользовались внезапностью, бросившись в атаку после первых же стрел. Любой толковый тактик поступил бы именно так. Это не означало, что он, Ганнон и остальные выбрались из дерьма — отнюдь. Но, по крайней мере, у него было немного времени, чтобы собрать людей.

Он попытался наскоро пересчитать врагов на своем фланге. Двое, трое, шестеро. Еще четверо — уже десять, и по меньшей мере еще пятеро или шестеро чуть дальше. И это только те, кого он видел на этом участке. «Сколько же этих псов всего? Хватит, чтобы нас перебить?» — гадал он.

— Богу! Итобаал?

— Командир? — отозвался голос Богу.

— Видишь, что творится слева?

— Так точно, командир.

— Сколько их там?

— По меньшей мере двадцать ублюдков, командир, а то и больше.

— Держать строй! Готовьтесь к атаке!

— Слушаюсь, командир.

Мутт двинулся обратно вдоль колонны, на этот раз быстрее. Он с удовлетворением отметил, что раненых, похоже, не так уж много. Двое солдат лежали без движения, но это было сносно. Дай галлы слаженный залп, он потерял бы куда больше. Щиты у всех были подняты, а значит, теперь потерь будет немного — если только враг не решится на штурм.

Парр-парр-парр. Зззейррп. Парр-парр-парр. Зззейррп. Буууууууу.

У Мутта мурашки поползли по коже. Он уже слышал этот дьявольский звук при Требии. Тогда в карниксы трубили их союзники-галлы, чтобы напугать римлян. Знание, что это не демон ревет, а живой человек дует в трубу, немного успокаивало. «И все равно от этого чертовски жутко», — подумал он. Мутт был благодарен, что карникс был один, ну может, два. Он заметил страх на лицах многих своих солдат.