Думаю, вы уже догадались, что с нами случилось. Не знаю только, почему Роберто не предупредил нас об этом. Может, и сам не знал… Когда он рассказывал нам о хитростях вербовщиков в английский флот, не сказал главного: это днём они зазывают простаков на улицах да ходят по тавернам – а по ночам нападают на припозднившихся прохожих, как последние головорезы, и тащат на корабль. А с корабля не сбежишь. Нет, попытаться, конечно, можно, только неудача дорого обойдётся: поймают – повесят. Или пощадят, но формально: заменят казнь поркой. Назначат ударов триста плетью на корабле, с которого ты пытался бежать, или провезут по всем кораблям флота и выпорют на каждом…

А заполучить опытных матросов для этих вербовщиков – просто мечта. Вообще-то они рады кому угодно, море и виселица всякого примут, но с новичками надо возиться, учить их – а тут всё уже готово, пользуйся. Права и желания самих матросов никого не интересуют. Ведь что такое матросы, на их взгляд? Рабская сила, вроде галерников, а ещё «food for powder», пушечное мясо.

Мы с Франческо угодили в эту западню, как зайцы в силки. И очнулись уже на корабле флота его величества короля Англии Вильгельма III. Корабль, на который мы попали, назывался «Birmingham» – «Бирмингем».

Когда мы узнали, что это не торговый, а военный корабль, совсем упали духом. О том, чтобы бежать, нечего было и думать – мы ни на секунду не оставались одни. К тому же «Бирмингем» стоял далеко, у самого выхода в море. Прыгать в воду и пытаться доплыть до берега было бесполезно – нас бы тут же поймали и наказали.

Капитана «Бирмингема» звали Джон Рейнольдс. Помню, когда мы нанимались к голландцам, в генуэзском порту очень хвалили Яна Доннера, капитана нашего «Святого Христофора», говорили, что он хороший моряк, несмотря на то что и шкипер у него отличный. А про Джона Рейнольдса нам твердили одно: первая обязанность матроса – исполнять приказания. Капитан на корабле первый после Бога, и относиться к нему надо соответственно. Малейшее неуважение к капитану – и ты труп.

Наша с Франческо жизнь на «Бирмингеме» началась с того, что каждому вручили по монетке в качестве задатка и зачитали официальную бумагу. Я не совсем понял, как она называется по-английски, да и текст, признаться, не разобрал. Это был перечень обязанностей и свод законов для матроса – что можно, чего нельзя. Я усвоил только, что много чего нельзя, и больше половины проступков караются смертью. После этого каждый подписал договор. Должно быть, вы удивились, что мы добровольно согласились его подписать. Конечно, не хотели, но куда деваться? Один парень перед нами отказался подписывать – так ему надавали тумаков и потом его рукой поставили под договором крестик. Не придерёшься… А нам тумаки были ни к чему, и так всё болело. Мою голову ломило от ночного удара, и предметы то и дело начинали плясать перед глазами, а Франческо был весь в синяках – эти вербовщики не смогли оглушить его сразу, и он кинулся в драку, а теперь при любом движении морщился и потирал бока. То ли ещё будет…

– Доброе утро, – раздался знакомый голос. Мы с Франческо обернулись – и увидели нашего Руджеро. На сердце сразу потеплело. Мы крепко обнялись.

– Ты как тут оказался? – спросил я.

– Не надо было пить с кем попало, – проворчал Руджеро и, по своей привычке, прибавил несколько солёных слов. – Вот так. Выходит, теперь нескоро вернусь домой в Пезаро…

Поговорить мы не успели – всех выгнали на палубу заниматься делом. Дел было невпроворот. Насколько я понял, сегодня «Бирмингем» должен был отправиться в Плимут, так что тут лихорадочно шли последние приготовления. Хотя, по-хорошему, работы было не на один день. Корабль ещё не прибирали, везде в беспорядке валялись снасти и мусор после погрузки. Боцману это очень не нравилось. Звали этого боцмана Майкл Боу, и под руку ему лучше было не попадаться. Один матрос-новичок едва не опрокинул ведро со смолой, и боцман отлупил его так, что бедняга только ойкал да втягивал голову в плечи.

К борту «Бирмингема» подошёл баркас с запасами пресной воды, и нам велели таскать бочонки. Утро стояло тихое, холодное, море покрывала осенняя мгла, а на корабле стоял крик и шум от работ. Я заметил забавную вещь: боцман и офицеры то и дело пускали в ход кулаки, ругались и кричали почём зря – но не сквернословили: позже мы узнали, что это было запрещено. Особенно доставалось бестолковым новичкам. Пока мы разгружали баркас, на палубе вовсю шла уборка. Франческо поскользнулся на мокрых досках с тяжеленным бочонком в руках, едва не упал навзничь. Поставил бочонок и перекрестился – если бы упал, мы бы его не собрали… Как только закончили с погрузкой, нас отправили заниматься такелажем, приводить в порядок снасти. Боцман сразу разглядел, что мы умеем чинить канаты и вязать узлы. И то хорошо – хотя бы не окажемся тут трюмными крысами, как когда-то на «Святом Христофоре».

Мы долго выхаживали якорь. У англичан на этот случай имелась специальная песня, с ней легче было работать. Песня оказалась очень красивой, а работа – тяжёлой, как на галерах. Поднять якорь такого корабля, как «Бирмингем», – это вам не шутки, даже если к шпилю поставлено много матросов. Запев чередовался с припевом, который все повторяли хором, скрипели вымбовки, когда мы на них налегали, лязгали железные стопоры шпиля, не дававшие ему вращаться назад, а толстенный мокрый канат с тяжёлым якорем на конце медленно, с трудом поднимался из воды, скрипя от натуги… Когда мы наконец подняли якорь и поставили паруса, пробило восемь склянок, четыре часа дня. Весь день мы проработали без передышки. От усталости меня мутило, голова разламывалась. И Франческо так вымотался, что даже говорить не хотел. Встал у фальшборта, вытер с лица пот и тупо уставился на воду. Я тихо сказал ему:

– Всё, теперь выучим английский язык. Заговорим, как на своём родном.

Он поглядел на меня с отчаянием:

– Серджо, что теперь с нами будет? Мы же тут пропадём!

– Может, и не пропадём, – ответил я без особой надежды. – Главное – самим не лезть в петлю.

Боцман Боу схватил нас за плечи своими железными ручищами и пихнул к концу, который нужно было вытянуть и закрепить. В моей голове опять зазвенело, и палуба закачалась перед глазами – но деваться было некуда. Мы с Франческо ухватились за конец вместе с другими и стал вытягивать. Хотя врать не буду – мне очень захотелось развернуться и со всей силы дать этому боцману по его широкой физиономии разок-другой, чтобы обращался с нами повежливей. Один новичок так и сделал, только ударить боцмана не успел: сам получил от него такой удар, что отлетел и упал на спину, задыхаясь. Кое-как встал и вытер кровь с губ. Боцман даже не стал ждать, когда он отдышится, схватил его за шиворот, вернул на место и огрел линьком. Вообще-то в другое время нападение на боцмана могло бы стоить этому парню жизни. Это сегодня ему сделали скидку на то, что он новенький.

Я вспоминал два наших прошлых корабля и невольно сравнивал. Сразу бросалось в глаза, что здесь много муштры, бестолковой суеты и разных мелких правил, за выполнением которых следят строже, чем за качеством работы. Свои вещи в жилой палубе надо было держать не в чём попало, а в парусиновом мешке строго определённых размеров и формы: длиной три фута, с круглым днищем диаметром один фут. Нам пригрозили поркой, если мы не приведём свои мешки в порядок к завтрашнему дню, так что мы занялись этим в первую же свободную минуту на «Бирмингеме» – и обнаружили мешок Роберто. Вербовщики, которые схватили нас на улице, забрали и все вещи, которые мы несли с собой. Бандиты, бандиты, а работают аккуратно…

– Ну вот, Роберто остался без вещей, бедняга, – посочувствовал Франческо.

– Зато он свободен как ветер, – проворчал я.

Франческо тяжело вздохнул:

– И что с его вещами делать?

– Сложу к своим. Бог даст, когда-нибудь ещё встретимся с ним – обрадуется.

Мне не хотелось рыться в вещах Роберто, но всё-таки пришлось разобрать его мешок, чтобы уложить всё по-новому. Там оказался обычный матросский набор – одежда и всякие мелочи. Не было ни табака, ни амулетов, которые найдутся почти у каждого матроса. Только несколько красивых раковин. Я поразглядывал эти раковины, завернул каждую в тряпицу, чтобы не сломались, и уложил со своими вещами. От их вида меня взяла тоска. Не вязались они с тем, что нас сейчас окружало. Такие раковины можно подарить девушке – или привезти домой, чтобы напоминали о прошлых странствиях… Я сложил всё как следует и потуже завязал свой мешок узлом, которому меня научил Роберто. Пока Роберто был рядом, я чувствовал себя как за каменной стеной – он всё знал и ничего не боялся. А теперь нам предстояло всё решать самим.

В восемь вечера судовой колокол отбил восемь склянок, и сразу после этого раздался пронзительный свист боцманской дудки: всех вызывали наверх. Мы помчались на палубу – проверять крепления и узлы, втугую обтягивать паруса… Только когда это было сделано, нам с Франческо удалось немного поспать.

Я заснул, едва закрыл глаза. Мне приснился ночной портсмутский рейд, огни прибрежных зданий, силуэты кораблей над тёмной водой, стук вёсел в уключинах[43] и тихий плеск. Шлюпка медленно приближалась к высокому судну. Его корпус был обшит тёмным деревом. Мы подошли к нему со стороны кормы. Окна кормовой надстройки приветливо светились жёлтым, а над ними, в окружении замысловатой резьбы, я разглядел рельефное имя корабля: «Морской ангел» – и с изумлением поглядел на Роберто, сидевшего напротив меня. Он едва заметно усмехнулся. Его глаза блестели от удовольствия, как будто он нашёл то, что давно искал…

Нас разбудило пение посыльных с вахты: «Во славу Господню, семь миновало, пройдёт и восьмая. Аминь!» Мы с Франческо соскочили с коек и помчались наверх, боясь опоздать. Уже стемнело. Раздались команды, которых я не понял, – но посмотрел на паруса и сам по ходу работы сообразил, что нужно делать. Когда паруса привели в порядок, мы встали по местам, глядя вперёд и ёжась от промозглого норд-оста, который свистел в снастях. До чего же унылые и холодные ночи в этих северных широтах… Я спросил:

– Франческо, ты что-нибудь слышал про корабль «Морской ангел»?

Франческо помотал головой и недоумённо пожал плечами:

– Нет. А что это за корабль?

– Не знаю.

Он растянул рот в белозубой улыбке:

– Ты говоришь прямо как Роберто! – Помолчал и прибавил: – Эх, как всё-таки жалко, что Роберто не знает, где мы. Ну, может, догадается? Вот бы он нашёл этого капитана Эскаланте, а тот вытащил нас отсюда!

– Только капитан Эскаланте теперь и сможет нас отсюда вытащить, – проворчал я.

Хотя, если он существует, что-то не слишком спешит всем помогать. Да и вряд ли существует. Нам сейчас тоже не до сказок. Угодили в плавучую тюрьму, и деваться некуда – придётся либо привыкать, либо отправляться на тот свет. Туда англичане нас отправят в любой момент, за ними не заржавеет – но это всегда успеется. Я бы пока задержался.

На следующее утро, в смертельную рань, едва послышались звуки боцманской дудки, все кинулись бежать наверх, как полоумные. Да уж, испанцы или голландцы так спешить не станут, даже на пожар. Мы с Франческо тоже помчались что есть мочи – и правильно сделали. Вскоре я узнал, что на «Бирмингеме» матросу, прибежавшему по сигналу последним, полагалась порка. То есть каждый аврал мог закончиться для кого-то минимум дюжиной ударов девятихвостой кошкой.

Холод стоял собачий, сыпал мелкий дождь, но ежедневной уборки это не отменяло. В итоге мы почти два часа провели, шлёпая по ледяной воде: сперва оттирали палубу пемзой, потом окатывали её водой и выгоняли эту воду за борт. Учитывая размеры корабля, это было дело не быстрое. На «Святом Христофоре» и на «Валенсии» тоже проводилась ежедневная уборка, как на любом судне, – без чистоты не будет дисциплины, а без дисциплины не будет плавания, это понятно. Но здесь ты ощущал себя рабом, как на галерах, и обращались с тобой соответственно.

Ещё и боцман Боу с утра был не в духе. Одного новичка, который рядом со мной скрёб палубу, стоя на коленях, он пару раз поторопил, но результата не увидел и выпорол его линьком так, что тот закашлялся. Я посмотрел на этого парня – вид у него и без боцмана был не ахти какой. Лицо бледное, на щеках лихорадочный румянец пятнами. Я заговорил с ним, не отрываясь от работы, спросил, как его зовут. Его звали Дональд, он сказал, что новенький и до ужаса боится моря. Оно и видно… Я хотел его подбодрить, пытался подобрать для этого английские слова из своего небогатого запаса, но в итоге сам схлопотал линьком по спине: боцману не понравилось, что мы отвлекаемся на разговоры.

Днём раздался приказ «Корабль к бою готовить!» и зазвучала непрерывная барабанная дробь. Горизонт был пуст, ни единого судна – это оказались просто учения. Впрочем, не так уж и просто.

От нас требовалось в максимально короткое время приготовить корабль к бою. На учениях всё делали точно как в реальном бою, только не стреляли. Нам с Франческо полагалось бежать на вторую пушечную палубу и вместе с другими откатывать орудия от орудийных портов. Хвастаться не буду: мы чуть не надорвались. Тяжесть это была адская. Мы вшестером еле-еле откатили здоровенную пушку. Примчались «пороховые обезьяны», юнги и матросы-первогодки, тоже почти мальчишки, и притащили порох и боеприпасы. Пушкари быстро заряжали пушку, засовывали туда порох, ядро, пыж[44], после чего от нас требовалось как можно быстрее подкатить орудие обратно к пушечному порту, закрепить его и навести ствол на цель специальными рычагами. Офицеры подгоняли нас криками и руганью и следили, чтобы никто не отлынивал.

В это время другие матросы «Бирмингема» бегали по трапам вверх-вниз, как сумасшедшие муравьи, – готовили место для воображаемых раненых, уносили наши вещи, а на их место выволакивали снизу лазаретные койки.

Вдруг раздался громкий шум трещотки. Все бросили то, чем занимались, и опрометью бросились на палубу. Трещотка была сигналом отражать абордажную атаку. Не успели мы перевести дух, как раздалась команда «Огонь!!!», – и все попадали на палубу. Мы с Франческо на миг замешкались, и нас крепко ударило по головам струёй ледяной воды из пожарного насоса. Вода на учениях изображала летящие ядра и картечь. Потом нам пришлось вернуться на пушечную палубу, потом опять бежать наверх отражать очередную абордажную атаку – и так до тех пор, пока мы окончательно не выбились из сил. А капитан и офицеры всё это время стояли с такими невозмутимыми физиономиями, что злость брала. Офицеры тоже приготовились к бою – оделись как полагается, натянули шёлковые чулки – считалось, что в случае ранения шёлковые чулки лучше обычных, – встали по местам и знай себе командовали, покрикивали на нас и ругались. Попробовали бы они побегать, как мы, подвигать пушки…

После того как мы не по разу изобразили всевозможные виды боя и перевернули корабль вверх дном, нас заставили привести всё в идеальный порядок: вернуть пушки на место и установить их ровно, одна к одной, унести вниз лазаретные койки, вынести наверх мешки с нашими вещами… Пятерым матросам не повезло: одни во время учений путали команды, другие делали не то, ленились или слишком медленно двигались. Каждого было приказано выпороть. Так и знал, что без этого не обойдётся.

Наказывать здесь любили, каждое наказание было обставлено как торжественная церемония. Всю команду выстроили на палубе у грот-мачты. Офицеров – отдельно, на шканцах, матросов и солдат – внизу. Барабанщики приготовились отбивать дробь. Под конвоем привели первого матроса. Его звали Джек. Ему зачитали его проступок и назначенное наказание. У Джека был равнодушный вид – его пороли явно не впервые.

– Раздеться! – раздался приказ.

Джек обнажился до пояса и встал на поднятую решётку люка, широко расставив ноги. Его привязали за руки, Джек вздохнул и приготовился терпеть. Я оказался прав: он стоял на этой решётке не в первый и даже не во второй раз, его спина уже вся была покрыта рубцами. Подошёл боцман Боу, достал из суконного мешка кошку-девятихвостку. Правда, эта кошка была куда короче, тоньше и легче той, следы от которой навсегда остались на моей спине. Оно и понятно – эта обыкновенная, а мне тогда пришлось познакомиться с воровской.

Раздалась барабанная дробь. Боцман отошёл от Джека на два шага, замахнулся и ударил его, одновременно делая шаг вперёд и таким образом увеличивая силу удара. Всё шло строго по плану – удар за ударом через равные промежутки. После того как Джек получил свою дюжину, его отпустили, и он всё с тем же равнодушным видом отошёл в сторону.

Привели второго, его звали Стэнли. С ним повторилось то же самое. Только Стэнли плохо переносил боль и закричал после первого удара – а назначили ему две дюжины… Чтобы не видеть, как он вздрагивает и корчится, я глядел под ноги или осторожно посматривал вверх, на мостик, на офицеров. Офицеры явно скучали. У одного вообще был такой вид, будто он вот-вот заснёт. Правда, это не мешало ему стоять мучительно прямо, словно он проглотил шомпол. Если он и правда прямо тут уснёт от скуки, наверно, будет спать стоя, как боевой конь, всё с тем же безучастным выражением. Бедняга Стэнли корчился, стонал, кричал и судорожно стучал босыми ногами по палубе, но офицеров это ничуть не волновало – тому, кого наказывают, и должно быть больно, это в порядке вещей. Уж порядок-то они любят… В начале второй дюжины Стэнли закричал сильнее и, по-моему, даже запросил пощады – я толком не разобрал. Но никто и бровью не повёл. Через два удара он потерял сознание. Боцман Боу вопросительно посмотрел на капитана Рейнольдса:

– Мне продолжать, сэр?

– Продолжайте, – был ответ.

Стэнли, без сознания висевший на верёвках, получил оставшиеся четыре удара, после чего его освободили, положили на палубу и окатили водой. Пока он приходил в себя и с помощью друзей поднимался на ноги, привели третьего матроса…

Такими зрелищами нам теперь предстояло любоваться регулярно. В тот раз ещё мало кого наказали. Позже случались дни, когда у боцмана уставала рука от кошки, и его заменяли помощники, а палуба возле грот-мачты вся покрывалась кровью, как пол на скотобойне.

Клянусь, если бы на «Бирмингем» напали пираты, я бы их с удовольствием поддержал. Только они не нападут – пираты же не дураки и не самоубийцы нападать на военные суда… Я стоял, слушал барабанную дробь, удары плети и сдавленные стоны очередного матроса и думал, как бы нам поскорее сбежать отсюда. Чем дольше я находился здесь, тем сильнее ненавидел и англичан, и их порядки, и своё проклятое невезение.

Руджеро относился ко всему спокойно, а Франческо думал о том же самом. Как только выдалась свободная минутка, он подошёл ко мне и горячо зашептал:

– Давай сбежим отсюда в Плимуте! Куда угодно!

– Тихо! На месте разберёмся.

Если бы кто-нибудь услышал и понял, о чём мы говорим, нам бы попало по первое число за такие разговоры.

Теперь мы с Франческо старались работать как можно лучше, чтобы не схлопотать наказание, и с нетерпением ждали остановки в Плимуте. Но, когда пришли туда, лишний раз убедились, что находимся на корабле на положении рабов: на берег нас не пустили. Никого из матросов не пустили на берег – чтобы не сбежали.

Конечно, нас не имели права силой удерживать на судне, это же не тюрьма, а мы не заключённые. Но всё, что мы могли тут поделать, – это подать жалобу морскому начальству на берегу. Когда-нибудь потом, задним числом. Вот так, хоть плачь, хоть смейся… Королевские чиновники выбрасывали такие жалобы не читая. Стало быть, выходило, что мы всё-таки в тюрьме.

Когда мы это осознали, то разозлились не на шутку. Начали выдумывать, что предпринять, чтобы обмануть начальство и сбежать, несмотря на риск и все запреты. У нас родилось несколько планов, один безумнее другого. Руджеро заметил, что нам неймётся, догадался, в чём дело, и коротко посоветовал:

– Не дурите! Пока терпите. А потом всё как-нибудь образуется.

Мы подумали-подумали да и послушались его. Перестали дёргаться, смирились… От этого сразу полегчало, хотя и унижения никуда не исчезли, и кучу тупой работы за нас делать никто не стал. Но хотя бы мы сами прекратили себя изводить попусту. Может, и хорошо, что мы тогда не попытались сбежать. У нас ничего бы не вышло – пропали бы ни за что, да и всё.

К тому же мы брали пример с Руджеро: вот кому больше всех приходилось себя перебарывать. Спросите, почему? Да потому, что он привык ругаться, как тысяча чертей, а тут это было строго запрещено. Мы видели, чего ему стоило сдерживаться, – но всё-таки он справлялся, его ни разу не наказали за брань. Только по вечерам, забираясь в койку, отводил душу – но беззвучно. Я пару раз прочитал по губам…

Так началась наша жизнь на «Бирмингеме». Работа на износ, учения на износ, регулярные наказания, на которых необходимо было присутствовать, и хорошо, если не в качестве жертвы, множество правил, которые необходимо было выполнять… Бесконечные «Да, сэр!», «Есть, сэр!», «Будет сделано, сэр!», «Благодарю вас, сэр!», необходимость каждую минуту помнить, кто ты – и кто перед тобой, чтобы не забыть уступить дорогу, отдать честь, правильно обратиться… За малейшее неуважение к начальству здесь наказывали куда суровее, чем за ошибки по службе. Особенно за этим следил Эдвардс, первый помощник капитана, бесцветный круглолицый тип с монотонным голосом. Вообще, должен вам сказать, что моряки на этом корабле были не ахти какие, несмотря на бесконечную муштру. Наш Роберто дал бы фору всем здешним марсовым. Оно и понятно. Вот, казалось бы, чего стоило тому же боцману хоть раз взять и спокойно объяснить матросам, как и что надо делать? Наш боцман Дюнсте со «Святого Христофора» так и поступал, хотя тоже дрался будь здоров… Но боцману Боу такое даже в голову не приходило. Он настолько привык решать все вопросы кулаками и линьком, что почти разучился разговаривать. Если что шло не так, он или сам показывал, как надо, или бил.

Никакого просвета, скажете вы? А я отвечу, что человек ко всему привыкает. Может, это и страшно звучит, но это так. В ту осень, когда мы стояли в Плимуте и не могли сойти на берег, я понял, что к начальству, к идиотским правилам и к ежедневным зверствам, от которых никуда не деться, надо относиться как к плохой погоде. Защищаться по мере сил и не обращать внимания – по возможности.

После недолгой стоянки в Плимуте «Бирмингем» отправился ловить французов: Англия тогда воевала с Францией. Плавание оказалось не слишком удачным, затяжная непогода едва не вынудила нас вернуться в Плимут. Мы кое-как перетерпели шторм и нашли одного француза. Пустились за ним в погоню, но он удрал. Потом захватили другого, он сдался сразу, без боя. Мы повели его в Плимут, но снова разыгралась буря, он воспользовался этим и оторвался от нас.

Помните, я говорил вам про Дональда, которого сразу не взлюбил наш боцман? Корабельная жизнь быстро свела беднягу в могилу. Он еле-еле тянул лямку, пока его не наказали за то, что он замешкался во время уборки парусов. Он получил три дюжины плетей и после этого не оправился – стал кашлять кровью и сгорел буквально за несколько дней. Ещё трое погибли во время бури, сорвались с рея – один разбился о палубу, а двое других упали в море и утонули.

Во время осенних бурь мы оценили морские качества капитана Рейнольдса. Их у него попросту не было. В законах и правилах он отлично разбирался, а вот в морском деле мало что понимал, за него всё делали помощники, штурман…

А весной 1692 года мы пошли на Ямайку, в Порт-Ройал, – там находилась английская колония. Английские власти направили туда эскадру, чтобы приструнить французов, и мы должны были к ней присоединиться.

Когда я узнал об этом, был на седьмом небе от радости! Передать не могу, как нам осточертел этот «Бирмингем». Но сбежать с него мы пока даже и не пытались – куда? Плимут был нам совсем чужим. А Порт-Ройал – другое дело, там же моя Кармела! Я был уверен, что она не забыла меня и сумеет спрятать нас с Франческо от англичан. Всё, что от нас требовалось, – это уйти с корабля и разыскать её.