Иногда я всё равно сопротивлялась. Молча. Глазами. Отстранённостью. Тем, что была холодной во время секса и отказывалась проявлять хотя бы видимость ответной ласки. Тем, что не называла его «мой» или «любимый». Тем, что не улыбалась, когда он возвращался домой. Тем, что отстранялась на диване, когда он включал выбранный им фильм. Тем, что отказывалась есть с ним за одним столом.

И тогда он пускал в ход самое страшное оружие.

Он говорил тихо, спокойно, но с той ледяной уверенностью, от которой у меня всё внутри сжималось:

— Если будешь продолжать так себя вести, я верну тебя вниз. В подвал. Хочешь обратно на цепь? Хочешь, чтобы всё было как в первые недели? Я могу это устроить. Очень легко.

Иногда добавлял жёстче:

— Ты думаешь, здесь плохо? Здесь ты хотя бы видишь солнце через окно. В подвале ты его больше не увидишь. Никогда. Так что выбирай.

Это была одна из самых эффективных его угроз. Потому что подвал для меня был самым страшным местом на земле. Холод, темнота, полная беспомощность, постоянный страх, что он спустится и снова будет больно. Возвращение туда было для меня равносильно приговору.

Я никогда не показывала, насколько сильно боюсь. Но внутри всё леденело. Каждый раз, когда он произносил слово «подвал», меня начинало трясти. Я сразу становилась «хорошей девочкой» — молчала, улыбалась фальшиво, делала всё, что он хотел. Потому что знала: он действительно может меня вернуть. И сделает это без колебаний.

Это было одним из самых сильных инструментов контроля наверху. Не ток, а именно угроза возвращения в подвал. Потому что физическая боль проходит, а страх оказаться снова в той темноте и беспомощности — оставался со мной постоянно.