Говорили, что епископ Тулузский не был таким распутником, как большинство; он не держал хорошеньких мальчиков или женщин, не слушал утреню в постели, не играл в кости и не пытался скрыть свою тонзуру, зачесывая волосы с затылка вперед. По крайней мере, так говорили.

Фульк Марсельский родился сыном богатого генуэзского купца, который имел любезность умереть рано и оставить состояние сыну, а тот принялся его растрачивать. Он стал бродячим трубадуром и искусным соблазнителем, прежде чем наконец оставить разгульную жизнь, жену и двух сыновей ради сурового бытия монаха в аббатстве Ле-Тороне. Но Фульк не был скроен из скромного сукна. Десять лет спустя он был назначен новым епископом Тулузы после того, как Рим выгнал ставленника самого графа Раймунда. По всем отзывам, Фульк с величайшим рвением принялся за дело, став занозой в боку Раймунда.

Епископ принял его в большом резном кресле, рядом за письменным столом сидел брат-мирянин в качестве нотариуса. За его спиной была белая стена с черным деревянным крестом. На нем был соболий мех, а аура духов и жженого янтаря, окружавшая его, одурманила Филиппа.

— Вы желали аудиенции у нас? — спросил епископ. Филипп оглядел комнату. Сесть было негде. Он догадался, что оскорбление было намеренным, и ему ничего не оставалось, как терпеть.

— По духовному вопросу, — сказал Филипп.

— У меня есть донесения о неком бароне из Верси в Бургундии, который воевал против наших святых крестоносцев в Монтань-Нуар. Я слышал, что его земли вскоре могут быть подвергнуты интердикту из-за этого. Это и есть тот духовный вопрос, в котором вы ищете наставления?

— Полагаю, произошло недоразумение, Ваше Высокопреосвященство. У меня никогда не было намерения сражаться на стороне ереси. Это было личное дело чести между мной и другим человеком знатной крови.

— И это дело чести простиралось до того, что вы приняли участие в защите крепости Монтайе от святого Воинства Божьего?

— Я потерял воинов, сопровождавших меня из Бургундии; затем едва не потерял жизнь. Я не принимал участия в защите Монтайе; скорее, я оказался там в ловушке.

Епископ пренебрежительно махнул рукой.

— Это дела для церковных судов.

— Разумеется, Ваше Высокопреосвященство. Я не хотел утруждать вас этим. Я пришел к вам, надеясь искупить свои ошибки и в то же время помочь вашему святейшему делу.

— Неужели? И как же вы могли бы это сделать?

— Святой поход Симона де Монфора, как всем известно, столкнулся с серьезными трудностями.

— Вздор! И это не поход де Монфора. Он лишь избранник Святого Отца, чтобы занять место Тренкавелей в Минервуа.

— И все же, если граф Раймунд вернется из Рима оправданным, положение Святого Отца в этом вопросе будет не столь ясным, а положение де Монфора станет шатким.

— Это правда, что граф Тулузский думает, будто может вести свою игру с Римом. Но Его Святейшество скоро раскусит его. Этот крестовый поход с самого начала следовало направить против Раймунда, ибо здесь гнездо ереси, а не в Безье и не в Каркассоне!

«Хорошо. Я его как следует завел», — подумал Филипп, заметив пену на нижней губе епископа.

Но епископ еще не закончил свою тираду:

— Раймунд присоединился к походу и притворился верным Церкви, чтобы спасти собственную шкуру. Он ведет двойную игру. Тренкавель был его врагом, но никогда не мог его одолеть, поэтому он позволил нам сделать за него работу! Теперь он думает, что захватит земли Тренкавелей, когда наши крестоносцы вернутся домой! Но этому не бывать. Церковь знает, где ее настоящий враг!

— И все же были неудачи, Ваше Высокопреосвященство. Де Монфор остро нуждается в подкреплении.

— Все это часть великого замысла Божьего, дабы позволить еще большему числу северных рыцарей спасти свои души, приняв крест.

— Но Бог не всегда может творить такие чудеса в одиночку, не так ли?

— Переходите к сути. Вы здесь, чтобы дразнить меня или богохульствовать? — Он повернулся к нотариусу. — Надеюсь, вы все это записываете.

— Простите, Ваше Высокопреосвященство. Я не хотел проявить неуважение. Позвольте мне объяснить, почему я здесь. Въезжая в город, я видел нескольких человек с белыми крестами на одеждах; они сошлись в кровавой схватке с другой толпой, одетой в черное.

— Белое братство защищает законы Божьи в этом городе. Те, с кем они сражались, — сброд, которому платит граф Раймунд.

— Эти «белые», что так храбро сражались на улице, принесли бы больше пользы на службе у Симона де Монфора, не так ли?

— Это уже предлагали. Но осуществить такой план непросто.

— Разумеется. Вам понадобится рыцарь, чтобы организовать и повести их, — опытный воин, и, что еще лучше, знающий, каково воевать на юге.

Епископ нахмурился и наклонился вперед.

— Вы?

— Я хочу вернуться домой, Ваше Высокопреосвященство, и вернуть себе свою жизнь. Надо мной висит отлучение от Церкви, хотя я отдал год своей жизни на службе Божьей в Святой земле. Если я предложу эту услугу, надеюсь, это снова докажет мою верность Церкви и снимет запрет. И послужит святому делу Божьему, конечно.

— Это интересное предложение. Я мог бы выделить сотню воинов. Но как вы выведете их из города? Войскам Раймунда приказано держать их здесь.

— Мы уйдем ночью, через незащищенный пригород на западе. Там нет стражи.

— У меня также есть повозки с провиантом и осадная машина, готовые для де Монфора.

— Их придется оставить. Мне нужно двигаться быстро, чтобы избежать патрулей графа.

Епископ пожал плечами.

— Жаль. И все же де Монфор был бы рад сотне добрых воинов прямо сейчас.

— И за это я прошу лишь, чтобы вы написали Его Святейшеству в Рим и попросили снять с меня отлучение. Я был глупцом; теперь я это понимаю. Если вы сделаете это для меня, я поведу ваших людей в Монтань-Нуар как их гордый полководец в войне против еретиков.

Епископ приложил палец к нижней губе. Это придало ему похотливый вид.

— Хорошо, молодой человек, я милостиво принимаю ваше предложение. Докажите мне свою преданность, и вы снова будете жить как свободный человек, под благодатной сенью Церкви. Но еще одно.

— Ваше Высокопреосвященство?

— Вам придется подвергнуться бичеванию, для блага вашей души, вы понимаете. Я сам проведу церемонию в Сен-Жиле.

Пальцы Филиппа потянулись к горлу, нащупали медное с гранатом распятие, которое дала ему Фабриция. Оно выбилось из-под его батистовой рубахи. Он снова спрятал его, с глаз долой.

Он опустился на одно колено и поцеловал толстый янтарный перстень на пальце епископа.

— Как сочтете лучшим, Ваше Высокопреосвященство, — сказал он.