Тулуза

«Я вернусь за тобой, — думал он. — Не сдавайся».

Был холодный, ясный день, флаг Тулузы развевался на северном ветру. Город приобрел определенную известность. Филипп слышал, как путешественники говорили о нем в Бургундии; прекраснее Парижа, говорили они, и уж точно прекраснее Труа. Они считали, что на его горизонте более трехсот башенок и башен, хотя он не знал, кому бы пришло в голову их всех считать.

И церквей тоже: вот круглая базилика Сен-Сернен, вот квадратная башня Сен-Этьен, а вон там Нотр-Дам-де-ла-Дорад, рядом с белыми стенами церкви Дальбад и Сен-Ромен, все сгрудились, как большие корабли в портовой гавани.

Розовый гароннский кирпич светился на солнце.

Зрелище, достойное восхищения; но стоило войти в ворота, как нависающие дома и шесты с рваным бельем заслоняли небо, и Тулуза становилась чем-то менее прекрасным.

На улицах их задержали ослы с качающимися грузами и крестьяне со стадами сероспинных овец. Телеги проделали в грязи глубокие колеи, которые заполнились всевозможным мусором; вонь сбивала с ног.

Он услышал крики; увидел толпу молодых людей, все в черном и с черными знаменами, вооруженных мечами и дубинами, столкнувшихся с другой ревущей толпой с красными крестами, нашитыми на белые одежды. Люди бежали, высыпая из переулка на главную улицу. Еще больше крови на камнях. Даже во владениях самого графа война все еще бушевала.

*

Его провели через дворец, как прокаженного, и, продержав в ожидании большую часть утра, наконец направили в отделанную панелями комнату; слуга скривил губу при виде его грязных сапог и рваной куртки. В этом и была проблема со слугами: через некоторое время они начинали считать дом своего хозяина своим собственным.

Его представили главному секретарю графа, Бернару де Синьи, плотному человеку, чья непримечательная внешность не вязалась с одеждой, которую он носил, — все из богатого шелка и реймсского полотна. Его пальцы были унизаны кольцами из янтаря и серебра. Раймон предупреждал его ожидать обтягивающую одежду и щегольские манеры; он говорил, что придворные на юге никогда в жизни не обгладывали мясо с кости.

Филипп и раньше знал таких людей, как де Синьи, и все они пели одну и ту же песню: «Будем осторожны, нам следует это обсудить, не торопитесь, подумайте о последствиях, давайте отправим делегацию». Эти люди не понимали тягот, никогда не видели, как крыса грызет труп или как кусок серы размером с конюшню летит на них через стену замка; никогда не были свидетелями того, как людей, ошпаренных кипятком, с полосами свисающей с спины кожи, приказывают вернуться на место у тарана.

У него были мягкие руки и рот, который улыбался независимо от глаз.

— Итак, сеньор, — сказал он, после того как их представили, и Филипп изложил свое дело. — Это… необычно. Если позволите, барон де Верси, какой интерес у такого знатного господина, как вы, в делах маленького городка в Стране Ок?

— Это, если угодно, мой личный крестовый поход. Во имя правого дела.

— Трубадуры сложили бы о вас балладу. Чего вы от нас хотите?

— Я здесь по поручению Раймона Переллы, двоюродного брата виконта Роже-Раймона Тренкавеля. Я прибыл как посол к графу Раймунду.

— Боюсь, графа Раймунда сейчас нет в Тулузе.

Плечи Филиппа поникли.

— Вы не слышали об этом?

— Я скакал день и ночь под эскортом из Монтайе.

— Который, как мне известно, находится в осаде.

— Мы прорвались через их ряды под покровом тьмы.

— Это было очень… смело.

— Положение отчаянное. Нам пришлось быть… смелыми.

— Тогда, чтобы лучше направить вашу смелость: Церковь наложила на нашего любимого графа интердикт. У них нет для этого оснований, но мы полагаем, что они хотят конфисковать его земли и используют для этого священные предписания. Граф на пути в Париж, чтобы посетить короля, а затем намеревается отправиться в Рим, чтобы лично изложить свое дело Папе.

— Я здесь, чтобы подсказать ему, что разумнее было бы изложить свое дело в Монтань-Нуар.

— Говорите свободно, сеньор.

— Монтайе находится в осаде последние два месяца, и за это время мы сдерживали эту якобы непобедимую армию де Монфора. Могу вам сказать, их силы на исходе. Герцог Бургундский и граф Неверский ушли домой, забрав с собой большую часть армии. У де Монфора осталось всего тридцать рыцарей и, возможно, пятьсот воинов, да еще несколько безбожных священников, епископов и оборванная толпа прихлебателей. Пока мы говорим, некоторые замки, сдавшиеся ему летом, уже бунтуют. Если бы Раймунд присоединился к дому Тренкавелей в этой борьбе, мы могли бы покончить с этой военной экспедицией прямо сейчас, чтобы эти крозатс полностью потеряли аппетит к войне здесь.

Толстый и тяжеловесный палец был прижат к губам. Наконец:

— Мы понимаем вашу точку зрения, но, хотя я и сочувствую бедственному положению горожан и солдат Монтайе, мы считаем, что для графа Раймунда было бы неразумно ввязываться в этот конфликт. Это лишь еще больше обострит ситуацию. Де Монфор недавно встречался с королем Арагона в Монпелье, и тот отказался признать его новым виконтом. Так зачем же Раймунду браться за оружие? Это именно то, чего от него хотят епископы. Ему нужно лишь подождать, и все разрешится без его вмешательства.

Квадратное окно за спиной придворного было защищено решеткой. На подоконнике расхаживал и ворковал голубь. «Он перенял свои повадки, наблюдая за де Синьи», — подумал Филипп.

— Но вы могли бы сокрушить их, если бы напали сейчас. Вы могли бы спасти Монтайе и решить все с большей уверенностью, чем бездействием.

— Мы едва ли бездействуем. Дипломатия может быть не менее эффективна, чем владение мечом, сеньор. Мне жаль жителей Монтайе, но в общей картине они ничего не значат. Здесь нужна политика.

— Монтайе ничего не значит? Ах ты, напыщенный хлыщ. — Слова сорвались с его губ прежде, чем он успел их остановить.

Щеки де Синьи вспыхнули.

— Сеньор, я не потерплю таких оскорблений от человека вашего сорта. Весь мир знает, что вы отлучены от церкви, что вы предали своих.

Филипп вскочил на ноги и схватил секретаря за волосы.

— Они вырезали глаза моему оруженосцу, будь ты проклят! Моя честь требовала отомстить за него!

Де Синьи взвизгнул от страха, и через мгновение в дверь ворвались стражники, но, увидев, что он вооружен, отступили. «Вот тебе и дипломатия», — подумал Филипп. Он сам вышел вон.