Небо на западе было полно красного дыма — трудились крозатс. Но Монтань-Нуар оставались нетронутыми, и в такой безветренный вечер, в грозовом свете, прежде чем солнце скрылось за горами, воздух был таким чистым, что Филипп мог разглядеть листья на кустах на той стороне долины. С севера надвигалась буря. День был гнетуще-тихим, и когда солнце село, первый порыв ветра принес благословенное облегчение. Он услышал раскат грома.

Он пошел по тропе под почерневшими от дыма стенами, ведущей к пещере. Он думал о своем сыне. «Интересно, смогла бы она его спасти, знай я о ней раньше. Я подвел его». Он вспомнил, как маленький Рено смотрел на него в то последнее утро. «Он мне доверял. Я сказал ему, что все будет хорошо, и я его подвел».

Заросли фиговых деревьев и ежевики скрывали вход в пещеру. Там был Раймон с несколькими своими солдатами. По их лицам было видно, что они только что вернулись из набега. Бока их лошадей дымились и были покрыты пеной.

Раймон ухмыльнулся, увидев его.

— Ты все еще здесь, северянин? Наше общество тебе еще не наскучило?

— Я почти привык к вашей мягкой южной жизни.

— Твои раны зажили?

— Ребра больше не болят. Лодыжка иногда подводит, но в остальном я здоров как никогда. А ты как, Раймон? Вид у тебя, будто ты побывал в бою.

— Мы устроили засаду отряду крозатс на римской дороге. Они думали, что едут домой. Что ж, если они заслужили пропуск в рай, придя сюда, то теперь они там. Мы оказали им услугу. Говорят, в раю лучше, чем во Франции.

— Я, конечно, на это надеюсь.

— Ты слышал, что случилось в Каркассоне? Крозатс объявили Симона де Монфора новым сеньором вместо Тренкавеля. Нашему виконту предложили безопасный проход для переговоров о перемирии, а вместо этого взяли его в плен. После этого славного дельца жителей города заставили сдаться и покинуть город лишь в рубахах и штанах. Говорю тебе, француз, эта война не о ереси, а о грабеже. Что ж, это так называемое святое Воинство скоро уберется, и когда они это сделают, мы вышвырнем этого выскочку де Монфора пинком под зад.

— Когда мне будет безопасно возвращаться домой?

— Еще лет через сто. А до тех пор тебе понадобится эскорт. Дороги полны наемников, бандитов и разбойников. Одинокий человек, даже рыцарь, далеко не уедет без охраны.

— Ты можешь предоставить такой эскорт?

— Я сейчас и одного человека не могу выделить, чтобы проводить тебя до ручья. Но я подумаю. А пока нам нужно напоить этих лошадей, пока буря их не напугала. Да хранит тебя Бог, друг мой.

Внутри пещеры Филиппа ударил в нос запах навоза и животных. Глаза щипало от дыма костров. Куда бы он ни посмотрел, он видел пустые взгляды и молчаливых, не улыбающихся детей. Здесь никто не ел досыта, и никто из них не знал, что принесет им завтрашний день.

— Такой знатный сеньор, как вы, — послышался голос, — должно быть, скучает по своей мягкой постели и пуховому одеялу.

Филипп огляделся в поисках того, кто осмелился говорить с ним с таким неуважением. На земле, завернутый в грязную льняную простыню, лежал человек. У него была тонзура священника. Он елейно улыбался, и Филипп сразу же его невзлюбил.

— Ты священник, — сказал Филипп.

— Да. Желаешь исповедаться, сын мой? — Он рассмеялся.

— Эти люди все еретики. Что ты здесь делаешь?

— Крозатс прирезали бы меня с тем же энтузиазмом, с каким режут катаров, просто за то, что подвернулся под руку. Меня зовут отец Марти. Тебя — Филипп, и ты знатный господин и рыцарь из Бургундии. Видишь, я все о тебе знаю. Мы практически друзья. Прошу, подойди, посиди со мной немного. Я бы хотел поговорить. Это все, что я могу в эти дни, — говорить.

— Что с тобой, священник? Ты болен?

— Я умираю, Филипп де Верси.

— А что насчет девушки? Она не смогла тебя исцелить?

— Посмотри сам, — сказал он.

Филипп присел на корточки и приподнял простыню. На бедре священника был огромный рак, и он начал гноиться. К горлу Филиппа подступила тошнота.

— Красивая штука, не правда ли? В конце концов она меня убьет. Я чувствую, как она пожирает меня изнутри. Она возлагала на меня руки, но это не помогло. Но я сказал людям, что помогло, и на какое-то время это прибавило ей славы.

— Зачем ты говорил такое, если это неправда?

Марти пожал плечами.

— Я хотел, чтобы люди думали, что она колдунья. Может, поэтому она и не смогла меня исцелить. Вина моя, понимаешь, я недостаточно чист, чтобы быть искупленным. На мне ряса Божья, а в сердце — дьявол. — Он снова рассмеялся.

— Ты находишь забаву в таких вещах?

— У меня были свои причины.

— Откуда ты ее знаешь?

— Я из той же деревни, что и эта девчонка. Ну, она и ее семья прожили там всего несколько лет; я же — всю свою жизнь. Мой брат был байлем в замке, но я сбежал до прихода крозатс. Он остался, и они его повесили. Еще одна из маленьких шуточек жизни. У жизни их полно для человека с хорошим чувством юмора.

— Некоторые смеются, чтобы не заплакать.

— А, вот тут ты меня и подловил. Вижу, ты знаток человеческой натуры. Очень хорошо. Думаю, ты прав; это совсем не смешно. Видишь того человека? Его зовут Бернарт. Он говорит, она вернула его к жизни. Может, и так. Я вижу, как другие вокруг меня поправляются — как ты; когда тебя сюда принесли, у тебя при каждом вздохе кровь брызгала изо рта и носа. Ты тоже был покойником. А она возложила на тебя руки, и теперь посмотри! Но не на меня. Ну не шутка ли, а?

Виталь и еще один из Совершенных прошли мимо них. Люди кланялись или падали ниц. Даже отец Марти приветственно поднял им руку.

— Вон они пошли, причина всех этих бед. Похожи на изголодавшихся ворон, не правда ли? Лично я не верю ни единому их слову, но они святее, чем я когда-либо буду.

— Ты их не ненавидишь?

— Я никогда не имел ничего против них, если они не имели ничего против меня. Но девчонку они не любят. Думаю, она их пугает. Она не вписывается в их совершенную картину мира. У нее раны Христа, а они говорят, что Христос не был распят. Они не могут ее объяснить. Полагаю, они хотели бы, чтобы она просто исчезла.

— Откуда у нее эти раны на руках?

— Кто знает? Добрые люди говорят, она сама их себе нанесла.

— Ты в это веришь?

— Я бы хотел в это верить. И все же эти раны у нее уже несколько месяцев, и они не заживают, не сочатся и не источают ничего дурного. Как это объяснить? Даже если она сделала это своей рукой, как можно вынести такую боль? — Отец Марти схватил Филиппа за тунику и притянул к себе. Филипп поморщился — от него несло гнилью. — Некоторые говорят, она ведьма, знаешь? Другие называют ее святой. Ты знал? Я как-то пытался ее совратить. Представляешь! Священник, пытающийся поиметь святую. — Он гоготнул. — Я видел, как ты на нее смотришь.

— Что?

— Она красавица, не так ли? Но она не девственница. У меня верные сведения.

Филипп разжал пальцы священника.

— Ты мне отвратителен, — сказал он и вышел на свежий воздух.

Погода резко изменилась. Ветер пронесся по деревьям, и внезапно стало холодно. Он почувствовал на лице первые колючие капли дождя.

Он закрыл глаза, увидел своего маленького мальчика, лежащего в кровати, еще до болезни, вспомнил, как тот однажды с изумлением показывал на крошечные брызги от дождевых капель на каменном подоконнике.

— Видишь фей? — сказал Филипп. — Это дождевые феи, и они танцуют только для тебя.

Горе скрутило его, как судорогой, так что он едва не согнулся пополам. «Всех, кого я любил, я потерял». Пока он мог винить в этом Бога, его гнев приносил некоторое утешение, но если катары говорили правду, винить было некого, кроме Дьявола.

«Тогда у нас нет надежды, — подумал он. — Мы все беззащитны в этом мире боли». Он сунул руку за пазуху, вытащил серебряный гребень. Какой в нем толк? Он даже не мог больше вспомнить ее запаха. Он отпрянул и швырнул его со всей силы во тьму.

Дождь лил как из ведра. Казалось, вся гора задрожала от гула воды, пытающейся пробиться сквозь трещины в известняке. Он вернулся в пещеру.

— Слишком жарко здесь, слишком холодно там, — сказала Фабриция. Она обмахнулась рукой. Этот девичий жест его обезоружил. В грозовом свете она казалась такой хрупкой, вся из кремовой кожи и тонких костей. — Вижу, вы познакомились с отцом Марти.

— Он сказал мне, что вы святая.

— Святая? Тогда он сделал все, чтобы меня осквернить. Он вам об этом рассказал?

— Да.

— Думаю, беднягу тяготит совесть.

— Может, его перековывает молот Божий?

Она улыбнулась.

— Да, возможно. — Она склонила голову набок. — Каждый день я думаю, что вы уже ушли, и все же вы здесь.

— Я не могу получить эскорт, чтобы выбраться из этих гор.

— В этом ли причина?

— А еще я разрываюсь на части.

— Я вижу.

— Неужели это так заметно?

— Я никогда не видела человека, который так терзался бы.

Он пожал плечами.

— Что ж, я никогда раньше не встречал святую. Это сбило меня с толку.

— Я не святая, сеньор. — Она подошла ближе. — Но вот что я вам скажу: я видела вас во сне, очень давно. Когда вас сюда принесли, я не могла поверить. Если бы я сказала вам, что знала ваше имя еще до того, как увидела вас, вы бы сочли меня безумной. А почему бы и нет? Половина мира так считает. Я не знаю, что все это значит, и это меня ужасает.

Она развернулась на каблуках и поспешно ушла.