Через два дня после праздника Магдалины настоятельница уже сидела в постели, попивая бульон. Без своего головного убора и рясы она не казалась Фабриции такой грозной. Она выглядела как-то меньше, хотя и не менее суровой. Фабриция надеялась на примирение с ней.

Привратница привела священника из Монклера, и он совершил над ней соборование. На следующее утро ей стало лучше. «А теперь посмотри на нее, — сказала сестра Бернадетта. — Она нас всех переживет».

— Рада видеть, что вы поправились, — сказала Фабриция.

— Это был просто обморок, — ответила настоятельница. — Со мной и так ничего серьезного не было. — Фабриция увидела, как сестра-лекарка переглянулась с сестрой Бернадеттой.

— Вы хотели меня видеть, преподобная мать?

— Именно так. У меня тревожные новости.

— Мои родители здоровы? — встревоженно спросила Фабриция.

— Это имеет гораздо большее значение, чем здоровье твоей семьи. Ты слышала, что Папа послал крестовый поход против еретиков, которых граф Тулузский все эти годы взращивал здесь, в Альбигойских землях?

— Нас это ведь не коснется?

— Святое Воинство Папы взяло Безье. Все, кто был за стенами, перебиты, слава Богу, город сожжен, даже собор. — Бернадетта прижала руку ко рту. — Они вкусили Божьей мести за свою греховность, до последнего мужчины, женщины и ребенка.

— А что со священниками? — спросила Бернадетта.

— У них был шанс уйти, но они предпочли остаться. Они так же виновны в укрывательстве еретиков, как и сам граф. Теперь они ответят перед Богом.

Фабриция перекрестилась.

— Я думала, они пришли воевать только с еретиками и с солдатами графа.

— Всякий, кто дает приют ереси, плюет в глаза Богу.

«Моя мать — еретичка, — подумала Фабриция, — и мой отец ее любит. Как и я. Значит ли это, что мы тоже еретики? Значит ли это, что мы сгорим, сколько бы месс ни отстояли, сколько бы ни исповедовались?»

— Это ужасные новости, — сказала Бернадетта.

— Это святой гнев Божий, возмездие грешникам. Мы должны праздновать возвращение святого закона в Альбижуа.

— Но какое это имеет отношение ко мне, преподобная мать?

— Позор, который ты навлекаешь на нас своим так называемым целительством и прочей истеричной чепухой, никогда не был здесь желанен. Но в такие времена это может обернуться катастрофой. Ты должна уйти отсюда, сегодня же.

Фабриция повернулась к Бернадетте в поисках поддержки, но та, казалось, была потрясена не меньше ее.

— Но она возложила на вас руки, — возразила Бернадетта настоятельнице.

— Ты не должна была позволять ей этого делать! Ты думаешь, она воскресила меня из мертвых, так, что ли? — Она указала обвиняющим пальцем. — Даже помыслить об этом — кощунство. Только наш Господь имеет силу исцелять. Ты будешь приписывать ей заслугу каждый раз, когда кто-то из нас очнется от обморока? — Кровь прилила к ее щекам. Усилие от крика истощило ее. — Она должна уйти отсюда немедленно.

— Но куда мне идти? — спросила Фабриция.

— Это больше не моя забота. Я сочла тебя непригодной для этой жизни. А теперь уходи. Оставь меня в покое.

*

Фабриция ждала, пока привратница откроет ворота. На ней уже не было монашеской рясы, лишь простая коричневая туника деревенской девушки. Ее немногочисленные пожитки были связаны в узел. Сестра Бернадетта с несколькими другими монахинями пробежала через клуатр и бросилась ей в ноги.

— Не могу поверить, что она так с тобой поступила. Что ты будешь делать?

Фабриция была потрясена и смущена, видя, как заместительница настоятельницы плачет у ее ног, и поэтому сама опустилась на колени рядом с ней.

— Все будет хорошо. Я вернусь в Сен-Ибар, к своей семье.

— Молюсь, чтобы Он сохранил тебя в безопасности. — Она сунула ей в руки узелок с хлебом и сыром. Сестра Мария, привратница, теперь тоже плакала. Другие монахини смотрели с другого конца клуатра, их лица были суровы.

Фабриция встала и вышла за ворота. «Что мне теперь делать? — подумала она. — Кажется, нигде я не в безопасности».