Еще одно мерзкое утро: ложная весна, что стояла несколько недель назад, сменилась проливным дождем. Тучи спустились с гор, и целыми днями не было видно ни неба вверху, ни долины внизу.

Дождь лил так, будто наступал конец света, и многолюдные улочки Сен-Ибара превратились в бурую грязевую кашу. Свинья жалко жалась под навесом, а с крыши замка ручьями стекала дождевая вода. Мостарда не отходил от огня.

Фабриция услышала, как Ансельм спустился по лестнице из сольера, надел сапоги и тяжелый кожаный плащ, чтобы укрыться от худшего дождя. Он распахнул дверь, и она ждала хлопка, когда он закроет ее за собой, потому что в такие сырые утра дерево разбухало, и закрыть ее было трудно.

Пора вставать и разжигать огонь. Порыв ветра затрепал промасленную ткань на окне и завыл под дверью. Она закуталась в меха, оттягивая еще немного времени под теплыми медвежьими шкурами.

Ансельм вернулся в дом, протопал по полу и отдернул тяжелую занавеску, отделявшую ее кровать от кухни.

Было еще темно, и его лица было не разглядеть, но по голосу она поняла, что случилось что-то очень неладное.

— Одевайся, — сказал он. — Тебе лучше пойти и посмотреть.

Фабриция быстро оделась. Ансельм зажег масляную лампу и подошел к двери. Элионора тоже уже проснулась; она слышала, как та двигается в сольере.

— Что такое, папа?

— Сама посмотри, — сказал он.

Он распахнул дверь.

Казалось, полдеревни собралось в переулке. Некоторые несли масляные лампы, и этих она узнала: мать портного, та, что была слепа, опираясь на руку сына; мужчина из соседней деревни, которого она знала лишь как Пейре, с семьей на ослиной повозке; сын Понса с его иссохшей ногой; сапожник по имени Симон, тот, с родимым пятном цвета шелковицы, покрывавшим половину его лица.

Когда они увидели ее, пронесся ропот предвкушения. Несколько человек окликнули ее. Они начали надвигаться, и Ансельм захлопнул дверь.

— Что ты собираешься делать? — спросил он.

Элионора спустилась по лестнице и схватила Ансельма за руку.

— Что происходит?

— Наша дочь знаменита.

— О чем ты говоришь?

— Каждый калека и несчастный во всем Фуа разбил лагерь у нашей двери. Они думают, что наша Фабриция может творить чудеса.

Масляная лампа отбрасывала на стены безумные тени.

— Что мне делать? — спросила Фабриция.

Ансельм перекрестился. Он посмотрел на жену.

— Ну?

— Прошу, мама, я не могу им помочь. Смотри, я даже свои раны исцелить не могу! — Она протянула руки.

— Ты здесь что-то заварила, — сказал он, — и я не знаю, чем это кончится.

— Возложи на них руки, если они этого хотят, — сказала Элионора мягче. — Что еще ты можешь сделать? Если мы их прогоним, они будут лишь преследовать тебя по всей деревне.

— Скажи мне только одно, — сказал Ансельм. — Что случилось между тобой и отцом Марти?

— Он пришел сюда однажды утром, в наш дом, когда мама была на рынке. Я думала, он хотел… ну, ты знаешь, что я хочу сказать. Вместо этого он показал мне язву на ноге и сказал, что я должна его исцелить.

— Теперь этот дьявол рассказал всем в округе, — сказала Элионора. — Вот так благодарность.

— Я не претендую на то, чтобы понимать, как работает мозг этого ублюдка, — сказал Ансельм. Он снова повернулся к дочери. — Какому колдовству ты здесь научилась?

— Никакого колдовства. Я молилась за него, но про себя, вот и все. Просто слова «Отче наш». Я не чувствовала к его недугу того, что чувствовала к бедному Бернарту, и не молила Бога так, как когда ты лежал на скамье, и я думала, что ты умрешь. Я не исцеляла горбуна и не исцеляла тебя. И не верю, что исцелила и отца Марти.

— Может, исцелила, а может, и нет, — сказала Элионора. — Тайны его чресл доверены лишь Менгарде. По крайней мере, пока.

Ансельм заглянул в щель в двери.

— Не знаю, что нам делать. Посмотри на них! Больные, хромые, плешивые — скоро все они будут у нашей двери. А потом об этом услышит епископ Тулузский, и кто знает, чем все кончится. Ну-ка, дитя, не будь такой несчастной! — Он притянул ее к себе и обнял. Она уткнулась лицом в грубую мокрую кожу его плаща. Ей хотелось остаться так навсегда.

— Позволь мне принять постриг, папа. Теперь это единственный выход.

Он кивнул. Вся его былая решимость иссякла.

— Помнишь тот день в Тулузе, грозу? Вот тогда все и началось. Что-то случилось. Чего Бог хочет от моей дочери? Почему ты? — Но это был вопрос, на который он не ждал ответа. — Мне впустить их?

*

Они входили, все утро напролет. Она не верила, что это хоть кому-то из них поможет. Мать сидела у огня, бледная от ужаса, и смотрела, как Фабриция возлагает свои руки в перчатках на затуманенные глаза, на иссохшие руки, на опухшие и искалеченные колени, на худых, хрипящих детей. Один старик пожаловался, что больше не может удовлетворить свою жену, но туда она свою руку не положила. Она заставила его встать на колени и вместо этого возложила руки ему на голову.

К утру прибывали все новые и новые, слух о происходящем разнесся, и к обеду она едва закончила. После этого она чувствовала себя совершенно измотанной, словно целый день работала в поле под палящим солнцем. Оставшись наконец одна, Фабриция легла на свою постель и уснула. Когда она проснулась, было уже темно, и над ней стоял отец, глядя на ее руки. Перчатки пропитались кровью.