Глаза Ансельма моргнули и открылись. В очаге треснуло полено. Фабриция всю ночь подбрасывала дрова в огонь. Элионора, дремавшая в кресле у скамьи, вскочила, как только услышала его движение.

— Ансельм, не вставай! Ты ранен.

— Я не хотел так долго спать, — сказал он. — Который час? Солнце уже взошло? — Он свесил ноги со скамьи. Элионора попыталась помешать ему встать, но он оттолкнул ее руку. — Что ты делаешь? Мне пора за работу.

— Нет, не можешь, не сегодня. Ты вчера ранился. Повозкой возчика. Смотри. — Она показала ему синяки. — Священник был здесь, он дал тебе святое причастие. Мы все думали, ты умер.

Ансельм казался растерянным. Он посмотрел на пятна крови на своей тунике, на сгустки, запекшиеся в щелях деревянной скамьи. Он приложил руку к ребрам и поморщился.

— Немного болят.

— Святые угодники! — выдохнула Элионора и села. — Не может быть. Слава Иисусу, но этого не может быть.

Ансельм встал, покачиваясь на носках, и оперся о скамью, чтобы удержать равновесие.

— Как долго я спал?

— Со вчерашнего утра, как тебя принесли мужчины, — ответила она.

— Смотри, это царапина, не более, — сказал он. — Должно быть, я немного ударился головой, вот и все. Чувствую себя так, будто всю ночь пил. — Элионора заплакала. Он взъерошил ей волосы. — Не принимай так близко к сердцу, mon coeur[8]. Я в порядке.

— Я думала, ты умер!

— Не я, — сказал он, словно был неуязвим.

Фабриция наблюдала с другого конца комнаты. Она подбежала, обняла папу за шею и вдохнула его запах; воняло потом и запекшейся кровью, но для нее это был сладкий запах жизни. Он похлопал ее по плечам, смущенный такой суетой.

— Я вас двоих здорово напугал, а?

— Ты должен сегодня отдыхать, — сказала Фабриция, и он позволил ей усадить себя обратно на скамью; но позже тем же утром, когда обе женщины, измученные, спали, он собрал хлеб и сыр, взял новую тунику, выскользнул за дверь и спустился с холма к церкви, чтобы убедиться, что те ленивые бездельники, которых он нанял таскать камень, не слоняются без дела.