Приор был хорошим человеком, по мнению Симона. Он был строг в дисциплине, суров в своих привычках и не терпел распутного поведения в монастыре. Он решил снова пойти к нему. На следующее утро он пришел в его келью, упал на колени и попросил выслушать его исповедь.

Приор сидел на табурете за своим письменным столом, и его серые влажные глаза смотрели на Симона с усталостью возраста; почти пятьдесят лет он слушал утомительные жалобы людей на Дьявола.

— Простите меня, отец, ибо я согрешил.

Отец Гуго положил прохладную руку на его тонзуру.

— В чем твоя исповедь, брат?

Слова застряли у него в горле. Как он мог сказать ему правду? Лишь часть ее; он видел женщину на площади и предавался похотливым мыслям. Пока что этого было достаточно.

— Ты молился?

— Я только и делаю, что молюсь.

Приор вздохнул.

— Ты молодой человек, брат Симон. Обет целомудрия нелегок. Даже благословенный основатель нашего Устава, сам святой Бенедикт, не был застрахован от подобной скверны. Есть много путей, которыми Дьявол находит дорогу к душе человека, но женщина — самый могущественный из его орудий. Вот почему мужчины должны укрываться в монастырях, ибо все женщины — существа похотливые.

— Что мне делать?

— Когда святой Бенедикт был молодым человеком, он уединился от мира в пустыне, чтобы освободиться от его искушений. Но даже там его днем и ночью преследовало воспоминание о женщине, которую он однажды увидел, как и ты, на рыночной площади своего города. Чем больше он боролся с этим образом, тем сильнее становился ее лик в его сознании, пока он не смог думать ни о чем другом. Он уже был готов поддаться, вернуться в город и предаться его мирским удовольствиям, когда увидел рядом терновый куст. Он сбросил одежду, бросился в куст и стал кататься в нем. Его плоть была изодрана в клочья, и не было на его теле места, которое бы не кровоточило или не причиняло ему страданий. Но эти священные раны излечили нечестивые желания его плоти и его души.

Симон почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. Он и сам подумывал о суровом лекарстве от своих недугов, более суровом, чем даже представлял себе святой. Возможно, это и вправду был единственный путь.

Той ночью он молился со своими братьями-монахами в темной часовне на повечерии. Он дрожал от холода. В высоком сумраке хоров приор в капюшоне вел их в ночном гимне.

От всех дурных снов защити наши очи,

От страхов и призраков ночи;

Попри ногами нашего духовного врага,

Дабы не познали мы скверны.

Он жаждал безупречного совершенства. Вместо этого он слышал лишь смущающий смех падшего ангела Божьего. Он должен понуждать себя сильнее; он должен быть лучше этого.