Семья Беренжер жила в узких улочках со стороны Гаронны, рядом с потогонными мастерскими, отбеливальнями и кожевенными цехами вокруг церкви Сен-Пьер-де-Кюизин. Чтобы добраться туда, Симону пришлось пройти через несколько убогих переулков, со всех сторон застроенных мастерскими и лавками. Проклятия шлюх и визги сопливых детей терзали слух. Там бродили шайки подростков, потешаясь над стариками и калеками и затевая кулачные бои у пивных.

Как и в Париже, у жителей города не было иного способа избавляться от отходов, кроме как выбрасывать все на улицу. Шаткие верхние этажи нависали над узкими улочками под разными углами, и однажды Симон уже испытал сомнительное удовольствие ощутить на своей голове содержимое ночного горшка. В одном известном случае даже епископ удостоился такого же помазания. У каждой двери громоздились кучи отвратительных нечистот, где за добычу дрались собаки и свиньи. Симон прижимал к носу надушенный платок, вынужденный вжаться в дверной проем, чтобы уступить дорогу пастуху и стаду забрызганных грязью овец.

Он вышел на небольшую площадь с каменным крестом в центре, на пересечении трех улиц. Здесь и стоял дом каменотеса. Лавки выходили на площадь, а кованые вывески над притолоками скрипели и раскачивались на ветру.

Несмотря на погоду, вокруг медвежьей травли собралась толпа, и по мере того, как росли ставки и сыпались проклятия, голоса становились все громче. Он слышал лай собак и отчаянные, яростные вопли медведя, сражавшегося за свою жизнь. «Мир погряз в грехе, — подумал он. — Лишь вечное имеет ценность».

«Помни об этом, Симон, прежде чем войдешь. Помни об этом».

*

Ансельм Беренжер жил хорошо, ведь как мастер-каменщик он получал двадцать четыре серебряных соля в неделю — сумма, позволявшая ему иметь добротный каменный дом и мясо на столе почти каждый ужин. Симона встретили в гостиной. Посреди комнаты был камин, в решетке уютно потрескивало полено. Над очагом на веревках сушились грибы, чеснок и лук.

Он огляделся. Три маленьких окна были затянуты промасленной тканью, пропускавшей в комнату сливочный свет. Чтобы скрасить аскетичность обстановки, дубовые балки потолка были выкрашены в яркие цвета — винно-красный и мшисто-зеленый.

Ансельм подвел его к огню, чтобы тот согрелся. От его влажного плаща поднимался пар. Жена Ансельма принесла ему чашку глинтвейна. Симон отметил, что мать очень похожа на дочь, хотя рыжие кудри Элионоры уже тронула седина.

Когда его глаза привыкли к тусклому свету в доме, он заметил Фабрицию, терпеливо ждавшую в углу. На ней была мягкая серая туника, на шее и запястьях виднелась льняная рубаха, украшенная кружевом. Ему показалось, он уловил слабый запах шафрана от ее последней стирки. Она упражнялась в вышивке, и ее лоб был сосредоточенно нахмурен.

После нескольких бессвязных фраз Ансельм и его жена оставили его у огня с дочерью, которая до этого момента хранила молчание. Они поднялись наверх, в свою комнату.

Он знал, что ему следовало бы расположить ее к себе какой-нибудь непринужденной беседой — о погоде, может, или поинтересоваться узором вышивки, — но, к своему ужасу, обнаружил, что в горле у него пересохло, а руки дрожат. Паника была так сильна, что он, вместо этого, сразу перешел к делу.

— Твой отец сказал мне, что ты желаешь посвятить себя служению Богу.

— Он послал вас сюда отговорить меня, не так ли, отец?

— Он желает, чтобы я удостоверился, обладаешь ли ты для этого нужным нравом.

Симон уселся на свой табурет и отпил вина. Теперь, когда разговор начался, он почувствовал себя немного увереннее. Многих юных дев трогали истории о девах, страдавших за Господа нашего; именно за такие истерические фантазии и был известен их пол. Он знал, что человек его выучки и ума сможет без особого труда разубедить ее в подобных мыслях.

— Не могу сказать, обладаю ли я для этого нужным нравом, отец. Я просто верю, что именно этого желает от меня Бог.

— Откуда такой девушке, как ты, знать помыслы Божьи? Лишь Святой Отец в Риме воистину может постичь божественное, да и Его Святейшество порой признается в своем недоумении.

Фабриция не ответила. Она уставилась на тростник на полу. Какая дерзость!

— Говори, дитя, — сказал он, хотя, возможно, и не стоило называть ее дитя, ведь он был всего на несколько лет ее старше. — Почему ты так думаешь?

Она подняла глаза от пола, и ее пламенный взгляд лишил его дара речи и пробудил в чреслах боль, которую, как он думал, изгнали годы молитв и усердия. Она прикусила губу; его первой мыслью было, что это уловка, чтобы заманить его в ловушку, но потом он допустил, что это может быть просто попытка удержаться от разговора о некоторых личных вещах в его присутствии.

Наконец она сказала:

— Так вы считаете, что смиренной женщине вроде меня грешно желать посвятить свою жизнь Его служению?

На это был легкий ответ; но ее серьезное выражение смутило его. Когда он наконец обрел голос, он напомнил ей, что недостаточно любить Бога, что избранный служитель должен также обладать достаточно крепким нравом, чтобы служить ему должным образом.

— Вы имеете в виду, как епископ? — Это застало его врасплох, ибо о мирских пристрастиях епископа было хорошо известно, хоть и не слишком обсуждалось в городе.

По крайней мере, у него хватило ума на ответ.

— Но вы ведь не собираетесь становиться епископом, не так ли?

— Не думаю, что у меня хватило бы на это сил. Через неделю я бы уже валилась с ног от пьянства и блуда.

Симон не знал, что сказать. Беседа уже выходила из-под его контроля. Пусть она и была всего лишь дочерью каменотеса, но язык у нее был острый, как нож палача.

Она снова опустила взгляд на пол.

— Простите, отец. Иногда мой язык слишком волен.

— Воистину. Мне уже совершенно ясно, что у вас нет ни одного из качеств, необходимых для монашеской жизни. Послушание и смирение — краеугольные камни Устава. Если вы не можете держать язык за зубами, я не вижу, какую службу вы могли бы сослужить Богу.

Почувствовав, что он снова овладел ситуацией, он согрел ноги у очага и рассказал ей истории об Августине и Бенедикте Нурсийском, чтобы показать, что влечет за собой истинная любовь к Богу. Он как раз подходил к теме мученичества святой Агнессы, когда она внезапно посмотрела ему прямо в лицо и сказала:

— У меня видения, отец. Я вижу то, чего не должна.

Словно она вылила ему на лицо ведро холодной воды. Она его совсем не слушала.

— Какого рода видения?

Она покачала головой.

— Я не могу вам этого сказать.

— Почему нет?

— Вы сочтете это кощунством.

— Об этом судить буду я.

Она уставилась в пол. Снаружи, стуча деревянными башмаками, прошли лудильщики, а священник, звеня ручным колокольчиком, призывал всех молиться за души усопших. Наконец она сказала:

— Я видела женщину, очень похожую на Богоматерь. Только я не думаю, что она настоящая.

Он смотрел, как огонь играет в ее волосах.

— То, что ты видишь вещи, Фабриция, не значит, что они существуют. Юные девушки твоего возраста, прежде чем они… выйдут замуж… славятся подобными фантазиями.

— То есть монах, или священник, или даже монахиня могут увидеть Бога и знать, что это правда, но если это юная девушка, то это своего рода безумие? Это вы хотите сказать, отец?

— Где ты видела подобное?

— Однажды, в Сен-Этьене, когда я молилась у ее святилища. Она сошла со своего пьедестала.

— Она двинулась?

— Да, отец.

Симон вздохнул, изображая снисходительность. Так вот источник ее мнимого благочестия?

— Вы придаете слишком много значения пустым полетам фантазии, Фабриция Беренжер.

— Вы так думаете, отец? — сказала она и посмотрела на него так прямо, что он отвел взгляд. Ему отчаянно хотелось дотронуться до нее.

— Ты должна исповедаться, — сказал он.

— Исповедаться? Разве я согрешила?

— Конечно, ты согрешила!

— Но я не властна над такими вещами.

— Это не имеет значения. В этой… фантазии… она говорила с тобой?

— Говорила. — Она подняла правую руку и положила ее на грудь. — Я чувствовала слова здесь, в своем сердце. — Его глаза проследили за восторженным движением ее пальцев от плеча к груди. Он представил себе фарфоровую мягкость ее груди под хрустящим льном, бледную жилку, питающую набухший бутон ее соска.

Ее кожа пахла бы лавандой и мускусом, а ниже ямочки на животе, видимый лишь в золотом луче солнца, что падал на ее кровать под вечер, был бы пушок тончайших рыже-золотых волос.

Ее спина, извилистая и тонкая, как извивающаяся змея, когда она скользит между его бедер…

Он вскочил на ноги, опрокинув на пол и табурет, и свою медовуху. Дьявол откинул голову и расхохотался. Фабриция испуганно уставилась на него.

— С тобой ничего не поделаешь! — крикнул он и, не сказав больше ни слова, выбежал из дома.