В каждой секунде в этом мире, говаривал один болгарский поэт, длинная вереница людей плачущих и еще одна, покороче, — смеющихся [8]. Но есть и третья, состоящая из людей, которые уже не плачут и не смеются. Самая печальная из всех. Если вам кажется, что я смеюсь как-то нарочито и плачу как-то напоказ, то вам не кажется. Это сказала мне Нина. Я встретила ее утром на песчаной кромке близ воды. Я решила пробежаться с утра — рядом с Двинским все стремятся к совершенству. Я не исключение. Мне пришлось попросить его пока ничего не рассказывать остальным членам нашего дачного бытья, оставить между нами нашу тайну, хотя бы еще на месяц. А за это время, решила прилежная девочка Ника, она похудеет — станет, конечно, не как Алекс, и даже, скорее всего, не как Анна, но лучшей версией себя. Девочка Ника, ненавидящая спорт всеми фибрами своей филологической души, выбежит на пляж в такое раннее утро, когда ее, в старых трениках, никто не увидит, кроме переругивающихся над розовеющей водой истеричных чаек.

Девочка Ника ошибется. Вдоль пляжа гуляет дама, вооруженная палками для скандинавской ходьбы, в чем-то ярком, спортивном. Нина. Я, тяжело дыша, бежала в ее направлении, по близорукости своей слишком поздно поняв, с кем столкнулась. Без косметики и укладки, в слишком бодром костюме и с этими палками Нина выглядела совсем пожилой уставшей женщиной, с сеткой капилляров на носу, поникшими верхними веками и мешками под когда-то синими глазами. Внезапно разглядев все это, я резко развернулась, чтобы бежать в обратном направлении.

— Ника! — донеслось до меня. — Ведь вас Ника зовут? Постойте! Да погодите же!

Ох уж это уважение к старшим. Я автоматически замедлила бег — сказать по правде, я уже изрядно задыхалась.

— Вы же его литсекретарь, верно? — Она уже шагала рядом. Палки воинственно вонзались в песок. Я кивнула. — Считаете меня тварью?

Я остановилась. В смысле?

— Я видела, как вы на меня смотрели на премии. Вам уже порассказали про наш брак, разве нет?

Мы обе тяжело дышали. Я могла бы тогда сказать — какая разница? Или: идите своей дорогой. Но я сказала:

— Это вы про то, как изменили ему с лучшим другом?

— Вот! — Нина вскинула в моем направлении руку с палкой — при некоем допущении ее можно было принять за шпагу. — Так я и знала! Вот слухи, которые он распускает! Уже тридцать лет!

Есть люди, которых сплетни о себе волнуют до умопомрачения. Уже тридцать лет. Можно я пойду? Я улыбнулась так вежливо, как могла, и развернулась, чтобы продолжить свой бег к идеальной себе.

— Да он все сам организовал! Сам! Не верите?! — К сожалению, медленный бег и быстрый шаг — примерно одно и то же. Я помотала головой: не верю!

— И зря! Он с ней на каких-то чтениях познакомился. В Техноложке, что ли. С партийной дочкой.

— С Катей, — поправила я.

— Спасибо. Я еще помню, как ее звали. Так вот. На сторону ему сходить, положим, всегда было как плюнуть, — затараторила она, поспевая на полшага позади меня, явно боясь так и не закончить своего монолога. — Но та-то вообще была бревно бревном. Вся правильная донельзя, и главное — бонусы с нее поиметь можно было только одним способом: через ЗАГС. А через внебрачную половую связь, напротив — разве что огрести от папаши, да по-крупному. И вот тут, Ника, вырисовывается у поэта проблемка — двоеженство у нас пока запрещено. И ему необходимо было от меня с сыном избавиться, да побыстрее, пока партийная дочка с крючка-то не сорвалась…

Я хмыкнула, и Нина, похоже, восприняла это как одобрение.

— Вы на меня не смотрите сейчас. Я ж красавицей была. Все друзья его на меня облизывались. Но я, красивая, веселая, молодая — а только Двинского, суку, любила! Все в глаза, дура, заглядывала. Тогда он сам взялся за дело. Организовал пикник тут недалеко, на берегу. Рядом с писательским Домом творчества в Комарово. Белые ночи, костер, много дешевого портвейна. Мы втроем отправились купаться голышом. Я, он, и Коля, муж мой нынешний.

Она на секунду замолчала.

— И? — не выдержала я. — Протрезвели?

Нина качнула головой.

— Я вышла на берег. А его нет. И одежды моей — нет. Я туда, сюда, зову его — тишина. А холодно. Я дрожать начинаю. Коля не знает, куда глаза деть, отдает мне свои брюки, пиджак. Пробираемся в Дом творчества. Я стучусь к нам в номер. Никого. Ключа у меня нет. Что делать? Иду в номер к Коле — не в коридоре же мне ждать. Трясет меня уже — не понять отчего. От холода или обиды. Бросил! За что?! Коля испугался, и правильно, кстати — я на грани истерики — давай меня коньяком отпаивать. Потом руки целовать. Ну и пошло-поехало.

— Ясно. А что Двинский?

— А Двинский ваш появился наутро. Картинно встал в дверях: те же и муж.

— Но он же как-то с вами объяснился?

— А зачем объясняться оскорбленной стороне? Кстати, тоже бонус. Но кроме этого, последнего, я насчитала еще три.

— Три? Ого! — Я против воли сама перешла с бега на спортивную ходьбу.

Нина рядом загибала пальцы:

— От меня избавился. Раз. Коля чувствовал себя виноватым, а значит, на премию молодых поэтов, которую оба надеялись получить, претендовать не стал. Два. Рассказал эту слезливую историю будущей жене — получил дополнительный бонус при охмурении. Три.

— Это уже ваши догадки. — Зачем я только побежала сегодня на пляж?

— Положим. А сына бросил, который по нему ужасно скучал? Сказал ему, семилетнему, — мне тяжело тебя сейчас видеть, ты тут ни при чем, прости. Сколько часов мой Коля с ним провел, плачущим, пытаясь объяснить необъяснимое: если он ни при чем, то почему отец о нем элементарно забыл?

Некоторое время мы шли молча. Палки Нины волоклись за ней по влажному песку.

— Как же мы все, Ника, сопротивляемся очевидному, когда нам не хочется знать правду? Сколько энергии тратишь на это, бессмысленное по сути, сопротивление. Много лет прошло, пока я не поняла, что меня элементарно подставили. Ревность, любовь, измена, страсти… Ерунда, Ника! Подкладка у всей этой истории такая простая! Прозаическая, а вовсе не поэтическая, хотя, казалось бы…

Когда бегаешь в первый раз, тело сопротивляется нагрузке. Вот и у меня заломило в затылке, к горлу подступила тошнота. Я сглотнула.

— Я вам не верю, — сказала я, глядя Нине прямо в глаза.

— Ерунда, — повторила она. — Вы для этого слишком умны. Конечно верите.