Я сидела в своей комнате наверху, тупо уставившись на тоненькую стальную пластинку в ладони. В день, когда я застала Алекс в ванной, я отмыла ее от крови. Но не выбросила. Она продолжала лежать у меня на рабочем столе невинным аксессуаром. Кто знает, может, я ею точила свои карандаши для пометок на полях поэта? Оттачивать острие карандашей, чтобы отцу проще писалось, резать кожу дочери, чтобы ей легче жилось… Можно поиграть словами и смыслами — но зачем? Это кокетливые бесцельные игры и, исходя из темы, еще и постыдные. Моя сестра страдала, и я хотела знать — за что она себя так сильно и так давно наказывала?

Тускло блестящая сталь на краю стола манила, притягивала взгляд. А если тоже попробовать — провести по белой коже, нарушить ее целостность, выпустить нутро? Сделать себе больно. Сделать себе легче. Но я не могла себя заставить. Что-то в этом было святотатственное. Моя оболочка оказалась мне дорога. Свою боль я держу внутри. Что будет, если выпустить ее наружу? И я раз за разом откладывала бритву и принималась за дела. Обычные хозяйские. Я не горела желанием увидеться с Костиком, не хотела рассказывать ему про признание Алекс, пока не пойму — почему? Теперь ясно, что обе дочери ненавидели старого ящера, и у каждой были свои резоны. С Нюшиными мы разобрались. Разберемся и с загадкой Алекс.

И вот в одно светлое воскресное утро в конце сентября мы с Валей возвращались с рынка в Сестрорецке, нагруженные сумками с овощами. Я предложила приготовить настоящий французский рататуй, и Валя с энтузиазмом согласилась. Накануне мы неожиданно неплохо провели время в компании Алексея — поедали суши, и он учил нас пить саке.

— Никогда не наливайте себе сами, девочки! — наполнял он наши рюмки, подмигивая.

Анна сидела рядом, раскрасневшись, и он то и дело брал ее за руку.

— Обычай требует наливать сначала старшей по званию! — саке лилось в рюмку Вали, потом Ани. — Или все-таки по старшинству? — делано пугался он и пробовал налить сначала жене, а она била его игриво по руке.

— Ладно, наливайте сразу мне! — Я подставила рюмку, прикидывая, не приснилась ли мне Анна, свернувшаяся в темноте под одеялом?

Я тогда помогла ей скрыть следы падения — отзвонилась Алексею, промямлила что-то про последствия смены гормональной терапии. Следуя моей версии, жена его попала в больницу, но сейчас уже дома, отсыпается. Анна ни разу не поблагодарила меня за тот вечер, да что там — ни разу не дала понять ни взглядом, ни жестом, что о нем помнит.

— Таак… — Тем временем Алексей поднял рюмку, не выходя из роли массовика-затейника: глаза и щеки горят, обычно приглаженные волосы стоят дыбом — в этот момент он был мне почти симпатичен. — Сакадзуки держим в правой руке, придерживая донышко левой. — Он кинул взгляд на Валю, привычно отставившую от себя алкоголь. — Э, нет! Когда вам налили, надо сделать хотя бы один глоток!

Мы вчетвером (Алекс не почтила нас в тот уик-энд своим присутствием) залихватски залили в себя саке. Алексей подключил свой мобильный к колонкам, поставив что-то из собственного плейлиста. Весьма занудного — что не удивительно, зная персонажа. Однако никто не решился ему об этом сказать, да и саке нам было в помощь — и раз, и два, и три. Только за полночь, весьма довольные собой и проведенным вечером, мы разошлись по комнатам.

А наутро у троих девочек, спустившихся к завтраку, даже не болела голова. А вот Алексей явно страдал: он так и не вышел к столу.

— Мужчины. — Анна, под шум кофемашины, ловко накрывала на стол. — Пусть отсыпается. А я бы погуляла вдоль залива. Погода-то какая! Жаль упускать последние деньки.

— Я — в магазин. — В конце концов должен же быть от меня какой-то прок. — Мы вчера забыли купить специи для рататуя.

— Можно я с тобой? — Валя явно чувствовала себя в моей компании уютнее, чем раньше.

Вышли мы примерно на час, а когда вернулись, то, скинув на пороге обувь, мельком отметили, что кроссовок Анны пока нет на месте, а значит, она все еще гуляет — вот и хорошо. Будет время приготовить обед.

Для начала мы занялись овощами, часть отправили сразу в раковину, чистить. Остальное — в холодильник. Но едва Валя захлопнула дверцу, как…

— Алло! Возьми трубку! Не смей меня игнорировать, слышишь?! Не смей! — Первые секунды, оцепенев, мы не смогли узнать голос, столько в нем слышалось тоски. Валя подскочила, взгляд ее заметался. Голос гремел на всю веранду. — Я же люблю тебя, с ума схожу. У нас же все есть, чтобы быть счастливыми!

Хлопнула калитка — через сад, улыбаясь, шла Анна. Чертов Алексеев мобильный, оставшийся со вчерашнего вечера подсоединенным к колонкам! Я подбежала к стене, вырвала из розетки шнур от колонок. Валя так и стояла, застыв, с округлившимися глазами — очевидно, уверенная, что Алексей признается в бешеной страсти именно ей. Я нахмурилась — Анна уже поднималась по крыльцу. Я бросила полный ярости взгляд на Валю: ну же! Соберись! Валя едва слышно выдохнула. Молодец. За долю секунды я собрала свое лицо в доброжелательную маску, развернулась к входной двери.

— Как погуляла?

— Отлично! — Анна светилась румянцем. — Как же здесь славно! Если б не пробки, переехала бы, вот правда, сюда жить…

Она стянула кроссовки, прошлепала в носках к столу, налила себе воды. И, залпом выпив стакан, обернулась к нам.

— А вы как?

— Хорошо! — произнесли мы хором. Аня взглянула на нас с удивлением.

Валя покраснела еще сильнее.

— Еще вчера купили все для рататуя, — отрапортовала я, стараясь отвлечь Анну от лица мачехи. — Так что накормим вас перед отъездом.

— Алеша так и не встал? — она взглянула в сторону лестницы.

— Встал, — прошептала Валя.

— Но еще не спускался, — поспешила добавить я.

— Потороплю-ка его. А то уже просто неприлично. — И еще раз мельком нам улыбнувшись, Анна пошла наверх.

А я развернулась к Вале.

— Что это было? — голос ее чуть-чуть дрожал. Как и рука, лежащая на столешнице. — С кем он говорил?

Я пожала плечами. Бывает, могла я сказать, что мы держим кого-то за черствый сухарь. А он — вот те на! — оказывается сочащимся ромом страстным бисквитом.

Конечно, трансформация не происходит в одночасье. Не тот темперамент. Он раскачивался медленно. Но, набрав скорость, понял, что остановиться уже не способен. Невозможно быть рядом столько лет и не отреагировать на такое, думала я. Сочетание красоты и боли: оно притягивает, засасывает, как черная дыра. В твоей жене — могла бы я сказать Алексею, боли тоже хватит на десятерых. Просто она, скажем так, иначе устроена. Эдакая конструкция вроде домика из леденцов и марципана, куда заточили девочку Гретель. Ту, которая боялась перестать улыбаться, потому что иначе бы ее съел один злой людоед. И даже сейчас, когда людоед нам всем уже не страшен, она продолжает кривить губы в своей вечной доброжелательной гримасе, потому что в другое выражение ее лицо просто не складывается. Слишком уж она боится потерять контроль. Ты, Алеша, уж мне поверь: от улыбки твоей жены до истерики один шаг. Вот бы ты удивился, Алеша, заглянув за пряничный фасад. Но когда это мужьям были интересны их собственные жены?

В этой компании хоть конкурс устраивай: кто несчастней всех на свете? И как же мне жалко обеих. Я посмотрела на Валю. Нет, всех троих.

— Что? — переспросила меня Валя.

Я что-то опять сказала вслух? Я пожала плечами.

— Надо их спасать. От них самих. Иначе — каюк.

Валя смотрела на меня все более растерянно.

— Но сначала, — я подбодрила ее улыбкой, — накормить. Чур, я чищу морковку. Лук — на тебе!

И я вложила в ее аморфные руки сетку с луком. Следующие полтора часа мы молча чистили и резали.

Привет тебе, покойник — видишь, я научилась, как и ты, лечить несовершенство мира вкусным обедом.

А еще через некоторое время к нам присоединилась Анна, все в том же благостном расположении духа, и мы стояли перед раковиной с плитой уже втроем.

И лишь однажды я замерла с овощечисткой в руках. Что этот олух имел в виду, говоря, что у них есть все для счастья?!