— Простите, Ника, что беспокою. Это, кстати, Алексей.

Действительно, кстати. Я его не узнала — голос Аниного мужа был столь же невыразителен, как и он сам.

— Здравствуйте, Алексей. Что-нибудь случилось?

Почему все-таки этот парень так меня раздражает? Потому, укорила я себя, что тебя с твоей нервной системой в большей или меньшей степени раздражают примерно… все? Признай уже это, Ника. И не нападай на человека, который не сделал тебе ничего…

— Аня пропала.

— В смысле?

— Я не могу до нее дозвониться уже два дня.

— Она разве не дома?

— Не знаю. Я в командировке. А ее телефон отключен. Вот я и подумал, вдруг к вам уехала?

— Нет. На даче ее не было.

— Черт… Ника, простите за наглость, но вы не могли бы съездить, проверить?

Ну конечно. Верная литсекретарь. Если она довозит твою жену до работы, то и домой может заехать. Забавно, как за пару месяцев все, даже самые незначительные планеты, крутящиеся вокруг солнечной системы Двинского, пришли к тому, что я им должна. А собственно, на каком основании?

— Так сможете, Ника?

— Конечно, Алексей. Диктуйте адрес.

Было около четырех часов дня — пробок на скоростной дороге и на подъезде к дому Анны не оказалось. Я подошла к квартире и позвонила. Тишина. Прислонив ухо к двери, вновь нажала на кнопку. Оттолкнувшись эхом от незнакомых стен, он зазвучал будто внутри пустой раковины. Я задумалась. В принципе, у меня был еще один адрес.

Школа стояла на улице Восстания, прекрасное здание с огромными арочными окнами — бывшая гимназия для девочек — офицерских сирот. Охраннику я представилась, как родительница пятиклассника. Мне нужен был учитель русского и литературы, Виктор Евгеньевич Юнкеров. К счастью, тот оказался на месте, как раз заканчивал факультатив по древнерусскому эпосу. И я даже успела подслушать чуть-чуть в коридоре. Дети с запалом обсуждали тему, спорили, перебивая друг друга. Голос Юнкерова басил на заднем плане, управлял дискуссией. Речь шла о «Задонщине» — тексте, созданном после Куликовской битвы. Вряд ли «Задонщина» задумывалась как текст юмористический, однако время от времени я слышала за дверью взрывы смеха. Похоже, Евгеньевич неплохой препод. Наконец школьники тонким ручейком — всего человек восемь — вышли из класса, а я постучалась.

Юнкеров оказался рыжим бородачом со светло-карими глазами, высоким, как жердь, на хрящеватом носу — забавные круглые очки. Следовало признать — в восемнадцать лет у Ани Двинской был отличный вкус.

— Добрый вечер.

Он воззрился на меня поверх своих модных очочков.

— Добрый. Мы с вами договаривались?

— Нет. Простите. Я не мама ученика.

— Да? — он посмотрел на меня озадаченно. — А кто?

Я улыбнулась: действительно, какие в его учительской вселенной могут быть еще роли у женщин?

— Я — подруга Анны Двинской.

И вдруг увидела, как он порозовел.

— С Аней все в порядке?

— Не знаю. Ее муж который день не может до нее дозвониться. И я подумала, учитывая опыт ваших отношений…

Он плюхнулся на стул.

— Черт. Значит, вы в курсе?

Я кивнула, пока не совсем понимая, что он имеет в виду.

— Я считал, — он снял очки, на носу остался белый след. — Что мы сможем дружить. Я дурак, да?

Я снова осторожно кивнула.

— Дурак. — Качнул он головой покаянно.

— После такой большой любви дружить действительно сложновато, — кинула я камень наудачу.

Он с силой потер лоб.

— Мы ведь как прилепились друг к другу прямо на первой же лекции в Герцена — так накрепко. Думали, навсегда. Нам все тогда говорили, что мы даже внешне были чем-то похожи.

Я пригляделась к продолговатому лицу, состоящему, казалось, из сплошных углов. Похожи?

Он усмехнулся.

— Хотя сейчас и не скажешь, верно?

Я пожала плечами. Когда люди влюблены друг в друга до умопомрачения первой юношеской любовью без зазора, то действительно становятся схожи. Хотя бы общим выраженьем лица.

— А потом… Все резко окончилось. Вы же в курсе?

Я вновь кивнула — продолжай, Ника, молча кивать. Похоже, это работающая стратегия.

— Я тогда ей сказал: все норм. Если надо, уйду на вечерний. Жить где — есть. Она вроде согласилась. И вдруг — передумала. И перешла в другой институт.

— На журналистику.

— Да. На звонки мои не отвечала. Уехала жить на дачу — а я адреса-то не знал. Чуть не сдох, конечно, слонялся целыми днями под ее окнами. Они темные. Ждал — вдруг зажгутся? Вообще ничего не понимал, как это? За что?! С ума сходил. Короче. За лето отошел как-то. Подумал: это ее решение. Имеет право.

Он наконец посмотрел на меня — будто искал моего одобрения.

— Понимаю, — только и смогла сказать я.

Ничегошеньки я не понимала.

А Юнкеров мотнул рыжей кудлатой головой, будто мух отгонял.

— Потом, еще через тройку лет, на последнем курсе, у нас закрутилось с Леркой моей… Ну и сейчас, неожиданно так, она появляется. И говорит: мол, всю жизнь мечтала вернуться в школу. Но опыта-то работы с детьми нет. Я помогал, как мог. Советовал. Своих в пример приводил — у меня двое. Лерке предложил: давай пригласим Аню с ее Лешей в гости? Лерка обрадовалась — давно хотела познакомиться.

— И как все прошло?

— Никак. — Он пожал плечами. — Аня отказалась.

— Я ее понимаю.

— Да? Ну, может быть. По мне, так все быльем поросло.

Я вежливо улыбнулась.

— У Анны, судя по всему, не поросло.

Виктор отвернулся в явном смущении.

— Я дурак, да? — Смотрите-ка, он прямо на этом настаивает. — Толстокожий?

Это самое мягкое определение, дружок. Я продолжала удерживать на лице вежливую улыбку. Анна мной бы гордилась.

— Знаете, я показывал ей фотографии на мобильнике.

— Семейные?

— Ну да. Жена, дети. Дача.

Боже… А ведь поначалу он мне понравился.

— И она вдруг говорит: «Никогда тебя не прощу». А за что меня прощать? Это я вообще-то должен был ее простить за то письмо!

— То письмо?

— Ну да. Она же мне написала тогда, что передумала. Я ей и говорю позавчера: ты ж сама тогда все решила! Сама!

— А она?

— Она как начнет смеяться. Форменная истерика. Я забегал. Воды принес. Бить по щекам постеснялся.

Я поднялась.

— Спасибо.

— Да за что спасибо-то! Где Аня? Что произошло?

Я в последний раз за этот день улыбнулась Сибиллой. Иногда, сказала я себе, выходя из школы, следует проявлять настойчивость, когда звонишь в дверь. С другой стороны, не отправься я сюда, вряд ли бы мне достались кусочки пазла старой истории о юношеской любви и предательстве. Мне предстояло снова вернуться к отправной точке. На этот раз я не церемонилась: вновь и вновь нажимала на кнопку звонка, колотила в дверь кулаком. Давай-же, Аня! Поднимайся! Не заставляй меня вызывать слесаря и местного участкового!

— Вы к Анечке с Лешей? — услышала я.

Развернулась. На площадке за моей спиной стояла корпулентная дама, укутанная поверх халата в теплый платок.

— Да, — я вздохнула. — Леша попросил проверить. Уже пару дней не может до жены дозвониться.

— Бог ты мой! — дама всплеснула руками. — Вот же солоха! Он мне, наверное, тоже звонил! А мой телефон совсем сдох. В ремонт отнесла, а там… — Дама рассказала о трагической судьбе своего мобильника уже из прихожей квартиры напротив. И в результате вынесла мне ключ. — Вот, возьмите. Он у меня всегда, на всякий случай, а у них — мой. Они кошку мою…

Но я уже не слышала: опять накатило раздражение — нахал Леша соседке наверняка даже не звонил. Зачем портить репутацию перед соседями, если верная литсекретарь приедет из пригорода и все организует, не вынося сор из избы? Я повернула ключ и без всякого стеснения закрыла дверь перед носом у дамы в оренбургском пуховом платке. Нащупала выключатель в тамбуре. Отметила, что сапоги Ани лежат, раскинутые по углам тесного пространства в подобии шального танца. Человек, который так весело снимает обувь, вряд ли трезв. И верно — хозяйка сапожек лежала навзничь на диване в гостиной.

— Аня, — позвала я. — Это я, Ника.

И услышала в ответ только нечленораздельное бормотание. Я осторожно присела на край дивана. Звякнула, покатившись, пустая бутылка. Я наклонилась: коньяк. И никаких признаков закуски. Анна Двинская, вы не перестаете меня удивлять. Я вздохнула и набрала номер единственного человека, способного мне помочь.

— Наконец-то, — выдохнул он в трубку. — Я думал, ты…

— Мне совершенно не интересно, о чем ты там думал, — перебила его я. — Мне нужна твоя помощь. Прямо сейчас.

— Я готов, — только и сказал он.

И действительно минут через сорок позвонил в дверь. Собранный, деловой кузнечик с пакетом из «Пятерочки». Как я отвыкла от него за последний месяц, как странно было даже подумать, что я ложилась с этим человеком в постель, планировала завести детей… Весь вид его был мне чужд. Он все-таки потянулся чмокнуть меня в щеку, и отторжение стало физическим: побриться перед приездом он не успел — слишком торопился. Сам запах его был мне неприятен. Догадавшись, что время для поцелуев выбрано неудачно, он молча вынул из пакета банку с огурцами и курицу, плюс — пакет поменьше — из аптеки. Пропротен, активированный уголь. Бросил на меня косой взгляд:

— Принеси-ка стакан воды.

И когда я выполнила поручение, Анна, лохматая, опухшая, уже сидела, накренясь к его хлипкому плечу. Лицо, с оттиском диванной подушки, черное крошево обсыпавшейся туши под так и оставшимися закрытыми глазами…

Я сглотнула. Что я сделала, зачем только взялась играть в эти игры? Слава вынул у меня из рук чашку с водой.

— Иди приготовь пока бульон.

Опять бульон. Зелье для возвращения к жизни. Я послушно взяла курицу и отправилась на идеально-чистую кухню. На деревянных полочках над плитой кокетливым рядком выстроились приправы. В нижнем отсеке холодильника обнаружились морковка и лук. Я машинально чистила и резала, снимала пену с закипающего варева и прислушивалась к звукам из ванной. Шум воды, рвотные спазмы. Наверное, я должна пойти туда и помочь. Не брезгливость, но чувство вины пригвоздило меня к месту. Я заразилась от Него, думала я. Жестокость — заразна. Я уменьшила огонь: никогда еще мой бульон не был так прозрачен. (О опыт. Проклинаю тебя!)

Я ведь знала, что она может упасть с этой скалы. И подвела ее к краю. Не потому, что ненавидела. Просто расчищала территорию, точнее, занимала ее, как какой-то агрессивный грибок, вид ядовитой плесени… Права была Алекс в своих подозрениях. И Слава в своих заключениях тоже прав.

Я обхватила себя руками, взгляд машинально переходил с одной цветной фотографии на стене к другой. Путешествия с Лешей по Европе. Кусочки площадей, перспективы улиц, острые шпили ратуш. Они выглядели счастливой и очень благополучной парой. Да, благополучной — то самое слово. Оно не про горячий полуобморок страсти, но в его умеренном тепле женщина уж точно не пьет в одиночку до потери сознания два дня подряд.

Кроме цветных фото, кухню украшала еще парочка черно-белых. Катя, мать Алекс и Анны, сидела, прижав к себе обеих девочек на фоне типичных для девяностых годов обоев в кирпичик, смотрела доверчиво в объектив. Наконец-то я могла вдоволь наглядеться на это лицо. Она мне нравилась, эта дочка партийца. Ни следа заносчивости, нахрапистости хозяйки жизни. И она казалась… нет, не несчастной, но какой-то потерянной.

— Мы готовы, — раздалось из коридора. Слава вывел под локоть Анну, аккуратно усадил на стул. — Как там наш бульончик?

Анна сидела, опустив обернутую в тюрбан полотенца голову. Я чувствовала исходящий от нее пульсирующий стыд. Взглянула выразительно на Славу. Пошел ты к черту со своим сюсюканьем. Какие там «мы», «наш», «бульончик»?

— Спасибо, — сказала я выразительно. — Бульон готов. Я сама ее уложу.

Он запнулся на секунду, будто хотел что-то добавить. Но, к счастью, сдержался. Невесело кивнул.

— Тогда я пошел. Звони, когда в следующий раз понадобится помощь гегемона.

Я даже не попыталась улыбнуться. Подтолкнула взглядом: вон! Я не испытывала ни малейшей благодарности. Смогу ли я когда-нибудь его простить? Вот в чем вопрос, как говорил один датский принц. Хлопнула входная дверь, я поднялась и налила в тарелку бульон. Положила рядом ложку.

— Поешьте, Аня. Вам это сейчас необходимо.

Она, так и не поднимая головы, послушно начала хлебать золотистую жидкость. Я молча сидела рядом. Не надо спрашивать, сказала я себе. Не сейчас. Но не выдержала.

— Вы ведь тогда не писали того письма, верно?

Она на секунду замерла с ложкой в руках. А потом вновь продолжила молча есть. Послушная девочка. Я вдруг разозлилась.

— Вы не хотели расставаться. Но вас заставили. Перевели в другой вуз, отвезли жить на дачу, пока Вите не надоело ходить под окнами.

Звякнула ложка. Аня наконец подняла на меня глаза. Я вздрогнула — как непохоже это лицо было на то, которое я привыкла видеть. Где вечная доброжелательная улыбка? Где мягкий взгляд?

— Стыдно, Ника. Вы же занимаетесь литературой. И знаете — нет ничего хуже безличных страдательных залогов. Давайте называть вещи своими именами. Он написал от моего имени письмо. Он придумал какие-то звонки от Вити со словами расставания. И уговорил меня сделать аборт от единственного человека, которого я когда-либо… — она запнулась. Сделала старательный вдох-выдох: только бы не расплакаться. И продолжила: — В результате я не могу иметь детей, живу с нелюбимым мужем, постоянно колюсь гормонами. И семьи по большому счету у меня нет. Как и любимой профессии.

Анна наклонила тарелку, подставив ложку, сцедила последние капли. Тяжело, будто восьмидесятилетняя, встала из-за стола.

— Он жизнь мою схавал и даже не подавился.

Я пошла за ней по темному коридору в сумрачную комнату. Анна легла, я накрыла ее одеялом и услышала длинный выдох. Пора было уйти — помыть посуду, выбросить бутылки, позвонить и успокоить Алексея…

— Посидите со мной чуть-чуть, Ника, — прошептала Анна. И я послушно опустилась на стул рядом. Мне тоже хотелось плакать, но я заставила себя дышать ровно и смотреть в сторону, а не на свернувшуюся клубком под покрывалом Анну.

На столике рядом с кроватью стояла еще одна фотография: две девочки и молодая женщина, держась за руки, прыгают в морской волне. Снова Катя.

— Почему на даче нет ни одной фотографии вашей матери, Аня?

— Алекс… — ответила она едва слышно. — Алекс не хочет.

Ритм ее дыхания замедлился. Она заснула. Я тихонько поднялась, на цыпочках вышла из комнаты. Спи, сестра. Спи.