— Выбрасывай старого маразматика! — таков был вердикт Двинского на большинство книг, занимавших унизительные задние ряды в дачной библиотеке. Она была не слишком велика — шкафа четыре, да и ссылались сюда из городской квартиры уже и так второстепенные тома. В один прекрасный день мы постановили «очистить авгиевы конюшни», дать полкам воздуха и надежду на «свежих авторов» (Почему бы и не на ваш томик, Ника, кхе-кхе?). На те же книги, что решено было оставить, я завела в компьютере реестр, чтобы впоследствии проще было отыскать нужную. Это оказалась идеальная работа для дождливого дня: ровный шум падающей на зелень сада воды придавал нашим занятиям расслабленную медитативность, обычно не свойственную Двинскому взрывному темпераменту.

— Эту, конечно, оставляем? — Я протянула ему томик Мандельштама — издание 1978 года.

— О! Привет, дорогой. — Двинский нежно погладил обложку. — Как же я за ним набегался тогда! Раритет-с.

— Где отыскали в результате?

— А? — Он уже перелистывал страницы вступительной статьи. — Стибрил наверняка в чьей-то библиотеке.

— Как не стыдно, Олег Евгеньевич! — Я с преувеличенной серьезностью покачала головой — меня умиляло в нем это полное отсутствие стыдливости.

— О, и тогда было не стыдно, и сейчас, на старости лет, себя понимаю. Это ж Йося! Йося Большой. Учитель мой. Я бы без этой книжки собой не стал, Ника.

— Не преувеличивайте.

— Нисколько. Помните, что говорил Осип Эмильевич про слова? Как их следует знакомить друг с другом?

— Увы.

— Ну, как же! Гениальный совет. Те, слова, что раньше никогда не стояли рядом, как бы из разных миров, надо сталкивать, ставить вместе.

— И искать, что у них есть общего? А если — ничего?

— Еще искать. И рано или поздно, найдешь. И это как озарение. Оно придает стиху ускорение, а поэту — совсем другой уровень свободы. Вдруг получается, как Заболоцкий говорил: смотреть голыми глазами.

— Окей. Давайте сыграем. — Я отложила следующую книгу — что-то про методику преподавания в средней школе. — Только на пробу возьмем какую-нибудь банальщину. Любовь?

— Ну нет. Это уж совсем кровь из глаз, — заухал Двинский. — Любовь и кровь. Слова, которые так давно знакомы, что им пора бы развестись, чтобы больше не сходиться.

— Вот-вот.

— Ладно. Возьмем соловья!

— Из набора — шепот, легкое дыханье, трели соловья?

— Да хоть и так? Поехали!

— Вранья, галиматья?

— То есть сталкиваем идею романтики с неверностью и бредом. Тоже не бог весть как оригинально. Кутья, скуфья, попадья? — развел, смеясь, руками Двинский.

— Нет, а серьезно?

— Хорошо. Пусть будет сулея.

— Что это?

— Воот! Видишь, сейчас и познакомишься. Сулея — это такая фляга. На первый взгляд ничего общего с соловьем. Но!

— Но? — улыбнулась я.

— Но на самом деле у нее длинное горлышко.

— Птичье?

— Именно. А еще в ней хранили вино и оливковое масло.

— Согласна, вино — отличная основа, после которой особенно хочется петь. Даже если ты ни разу не соловей. А масло?

— Оливковым маслом испокон веков лечили связки певцы.

Я засмеялась:

— Ладно. Пусть будет. Еще что-нибудь? Фонетическое попадание С и Л?

Но Двинский, уже потеряв весь интерес к экспериментам, замер над очередным мандельштамовским стихом. Я потихоньку стала складывать в стопку те книги, которые уж точно отправятся в макулатуру. Но на всякий случай встряхивала каждый томик: мало ли, что может застрять между страницами? И верно — из облезлой «Методики преподавания» вылетела на паркет закладка — черно-белый снимок из фотоавтомата. Четыре кадра, выставленные вертикально. Я присмотрелась — молодой человек был не Двинский (мой уровень интереса резко упал), но смущенная и счастливая девушка оказалась знакома. Анна! Какая юная — лет восемнадцать от силы. Никакой нынешней сдержанности: на фотографиях старшая из сестер Двинских заливисто хохотала, тянулась к высокому рыжеволосому парнишке в профиль, прижималась к нему же анфас. Я перевернула фотографию — карандашом надпись: мы с Витькой и дата. Да, много времени утекло.

— Первая любовь? — протянула я фотографию Двинскому.

— Пуфф! — Он на секунду задержался взглядом на счастливом лице дочери. — Да, был такой. Юнкеров, что ли, фамилия.

— Красивая фамилия. — Я снова вгляделась в фотографию. — И мальчик славный. Сохраняем?

На этот раз Двинский так и не оторвался от книги:

— Еще чего.

Но я медлила, прежде чем отправить фотографию в помойное ведро. Снимки из фотобудки редко выходят хорошо, размышляла я, поднимаясь на второй этаж. Кадры нечеткие, лица смазаны, зато в них есть волшебное ощущение схваченного момента. За давностью времени каждое из таких мгновений кажется прекрасным. Я постучалась — и, не дождавшись ответа, толкнула дверь Анниной комнаты. Тишина. Чистота. Легкий запах цветочных духов. Забытая на стуле бледно-розовая мохеровая кофта. Я положила старый учебник на стол, оставив кончик «закладки» на виду. Привет из юности, укол ностальгии. Взглянуть — мельком, да и улыбнуться со светлой печалью.

А за ужином тем же вечером задалась вопросом: может, за уверенностью Двинского, что фотографию следует выкинуть, стояли резоны посерьезнее, чем нежелание захламлять семейный архив? Отметив, что к столу Анна спустилась с опухшими веками и покрасневшим носом.

Солировал за столом, как водится, отец семейства, Анна не произнесла ни слова. На следующее утро — бинго! — два в одном: и заплаканные глаза, и темные круги под ними. Берусь утверждать, что никто, кроме меня, не заметил, что Анна Двинская прорыдала весь вечер и ночь. Возможно, причиной был вовсе не мальчик на старой фотографии. Однако я решила-таки пробить парня по соцсетям. Фамилия Юнкеров не слишком распространена, но отыскала я не самого Виктора, а страничку его счастливой супруги, прекрасной в своем незатейливом эксгибиционизме. В мозаике картинок, состоящих из домашних интерьеров, обожаемого кота и двух сыновей-погодков, супруг мелькал много реже. Но он тоже был трофеем, пусть и не бог весть каким весомым: учитель средней школы, так себе Абрамович. Зато, сказала себе я, повзрослевший рыжеволосый мальчик не изменил выбранной профессии. Не стал офисным планктоном, а продолжает пользоваться полученными в учебнике по методологии преподавания знаниями. Молодец.

Мне вдруг вспомнилась недавняя сцена за чаепитием. Двинский хвастался приведенным наконец в порядок архивом. Наконец-то, заявил он с пафосом, его жизни придана логика драматургии. Тут уж пора задуматься о премии. Нет, Премии. «Интерес публики должен подогреваться постепенно, — утверждал Двинский. — Медленный огонек — он самый верный. Вот — назвал он несколько незнакомых мне имен, — уже накропали что-то весьма лестное, а собственная дочь…»

— Господи, папа! — Анна качнула головой. — Как ты надоел со своими литинтригами. Лучше бы я в школе преподавала, право слово!

У Двинского вытянулось лицо.

— Да что ты? И мужа своего тянула бы — за те же копейки?

Алексей, оторопев от своего неожиданного выхода на сцену, подавился чаем.

— Я сам мог бы… — начал он.

— Уйти, не спросясь, из журналистов в программисты?

— При всем уважении: не думаю, что должен спрашивать у вас на это разрешения, Олег Евгеньевич.

— При всем уважении, вы живете в моем доме. Простая любезность, не говоря уже о том самом уважении…

— Папа! — Анна покрылась красными пятнами. — Перестань, ради бога!

Двинский поднял руки — сдаюсь. А Анна повернулась ко мне с заварочным чайником. Чаю? Я молча кивнула. Пятна постепенно сходили с нежного лица. Еще чуть-чуть — и вот снова передо мной улыбка, приятная во всех отношениях.

— Папа выращивает исключительно нужные ему цветы, — сказала она. — Одна Алекс смогла ему сопротивляться.

Двинский фыркнул. А Анна продолжила так же безмятежно:

— Не поверите, Ника: я даже дипломную работу писала на тему «Влияние местных СМИ на духовную жизнь города». А где реет дух, там слышится и стих, не так ли, папа?

— Так ли, так ли, — проворчал Двинский. — И всем от этого было только лучше.

Анна ничего не ответила. Лишь чуть выпрямилась на плетеном стуле.

Итак, додумала я ситуацию: Анна хотела идти в учителя. Желание по нынешним временам редкое и похвальное. Однако папа настоял на более престижной профессии, теснее связанной с литературой. Она ведь дочь поэта, не так ли? Так. Но что-то еще пульсировало за той перепалкой за чаепитием, трепетало испуганной жилкой… И я решила добить историю с Витей Юнкеровым. Например, выяснить, где последний преподает.

Школа оказалась центральной — в начале улицы Восстания. Не слишком далеко от Аниного места работы, размышляла я. Могли бы и пересекаться, и даже приятельствовать, но вряд ли тогда старая фотография вызвала бы столь резкий взрыв чувств.

Погуглив телефон школы, я набрала номер.

— Будьте добры, соедините меня с директором. Это по поводу работы.

Любезный женский голос заявил, что директор на совещании в РОНО. А она — лишь секретарь.

Что ж, секретарь мне тоже сгодится.

— Я бы очень хотела найти место на полставки. Учителем литературы.

— У вас есть профильное образование?

— Первый курс Педагогического университета имени Герцена. А после — журфак СПбГУ.

— Полставки, говорите?

В трубке зашуршали бумагами.

— Только вам нужно переговорить с директором. — Секретарша продиктовала мне телефон. Похоже, подумала я, его записывая, полставки нам обеспечены. С приличными кадрами в школах всегда дефицит.

Осталось дождаться, когда Анне в следующий раз понадобятся мои услуги шофера. Тем утром мы уже въехали в центр (я предложила довезти ее прямо до редакции), а я все не могла решиться начать разговор.

— Аня, — наконец начала я, встав на долгом светофоре. — Если вдруг вы захотите вернуться в школу, это возможно.

— Да бросьте. — Аня смотрела в сторону. — У меня и времени уже не осталось преподавать.

— Можно учительствовать на полставки. Есть школа недалеко от редакции. Гуманитарная гимназия.

Она повернулась ко мне:

— Вы сейчас серьезно?

Я быстро кивнула.

— Почему нет? Думаю, они даже могут предложить вам вести какой-нибудь факультатив по журналистике. Детям это интересно. А у вас это займет всего несколько часов в неделю.

Анна молчала, глядя в сторону.

— Никто не обязан знать. По крайней мере, поначалу. — Я нервно взглянула на тонкий профиль. Удивительно все-таки, до какой степени ни одна из двух дочерей Двинского не похожа на отца. Вздохнула. — Аня, вы тоже имеете право заниматься тем, что вам действительно нравится.

Мы подъехали к редакции.

— Спасибо, Ника, за беспокойство. Но нет. Боюсь, уже поздно. Я остыла.

Она вышла из машины, но я окликнула ее, высунув в окно руку со сложенным листком.

— Вот. Это телефон директрисы. Она ждет вашего звонка. Возьмите, вдруг передумаете? — и когда она потянулась за бумажкой, добавила: — Там, кстати, работает ваш старый знакомый. Юнкеров, кажется?

Рука, забирающая у меня листок, дрогнула. Развернувшись и выехав на дорогу, я то и дело бросала взгляд в зеркало дальнего вида. Туда, где, застыв, стояла на тротуаре Анна.

Я уговаривала себя, что делаю это исключительно из человеколюбия. Но в глубине души, стараясь как можно быстрее выбраться из черты города в сторону дачных поселков, задавалась вопросом: зачем я пытаюсь взбаламутить этот тихий семейный пруд? Ответ лежал на поверхности, но выставлял меня, увы, не в лучшем свете.