…Иногда осторожность и жадность стоят нам много дороже, чем лень и раздолбайство. У Двинского было уже не такое хорошее зрение, чтобы приметить след от присоски на ветровом стекле. И никто ничего бы не узнал, оставь он ту несчастную камеру там, где ей положено быть. Я бы наезжала свои километры по его поручениям, отвозила бы Анну на работу… А видеозаписи бы сменяли друг друга, дорожная реальность наслаивалась, день за днем, пряча в своей банальности тот самый вечер, который Двинский хотел утаить. Но старик и правда не умел ничего выбрасывать — хаял свое нищее послевоенное детство. Плюс для него, гуманитария, черная коробочка оставалась непроницаемым агрегатом. Блэк Бокс par excellence[7].

Тем же вечером я присоединилась к Костику где-то за километр по сельской дороге от нашей дачки (конспирация!). Костик припарковался на обочине — за редким сосновым леском серел залив — и открыл ноутбук прямо на руле авто.

— Мой приятель просканировал информацию с носителя — то есть с мини-флешки камеры. Дальше скачал одну программку, ну, тебе это неинтересно (я согласно кивнула). И вуаля — можно наслаждаться кином. Многочасовым. Что я, собственно, практически весь день и делал. Но для тебя, Ника, оставил только самое интересное. Гляди.

Он развернул окошко на весь экран. На нем появилась ночная дорога: тьма изредка прерывалась фонарями или светящейся в темноте зеброй на переходах. Вот машина свернула с шоссе на узкую дорогу через лес, но скорость не сбросила, и вдруг в картинку ворвался ствол дерева: текстура в деталях и — темнота. Потом дерево вновь становилось стволом, одним из прочих, скорость нарастала и пум! — картинка сотрясалась.

Я повернулась к Косте. Что это было? Тот загадочно улыбнулся: лучшее впереди. Вскоре в свете фар появился Двинский. Морщась от боли, он удовлетворенно оглядел невидимый нам капот. Конец фильма.

— Понравилось?

— Ничего не понимаю.

— Чего ж тут неясного, Ника? Не было никакой аварии у девушки Вали. Не было вообще никакой аварии, точка. Было вот это действо с целью покалечить машину.

Я продолжала смотреть на него как баран.

— Какой ты, Ника, светлый и наивный человечек. Аж противно.

— Но… Зачем ему это?

— Ну как же? Кто психованный в этой истории?

— Двинский?

— Ошибаешься. Совсем другой персонаж. Тот, кто согласился на больницу и тяжелые препараты. А потом — на любые условия. Помнишь, как она встала перед ним на колени в больнице? А как на Алекс кричала у ГАИ — он меня спас?

— У Вали расшатанная психика, и она очень не уверена в себе. Все так. Но убедить саму себя, что она убила человека?

— Почему саму себя? Ее убедил в этом собственный супруг. Если ты живешь с человеком, который тебя много старше и мудрее. Он как бы твой отец, но еще и твой муж: руководит тобой и делит с тобой постель. Он, как бог отец, сын и дух святой: повсюду. Сам воздух, которым ты дышишь. Как можно не поверить человеку, который для тебя — как воздух?

Я отвернулась от Костика, попыталась проглотить застывший в горле комок. Конечно же. Как?

— Ты сама-то, пока он был еще жив, ничего не замечала? — Костик открыл окошко. Зажег сигарету.

Я пожала плечами.

— Валю действительно все держали за малахольную. Она жила, знаешь, как бы на отшибе семьи. — Я все смотрела в окно на залитый дождем мокрый пляж за вертикалями сосен. — Ей не давали пить. Двинский говорил, что у нее алкоголизм. Что-то наследственное.

— Что-то наследственное. Вы ее когда-нибудь видели пьяной?

Я качнула головой: нет.

— Конечно нет. Просто еще одна грань версии: ты же не в себе, мало ли что может случиться?

— Знаешь, она никогда с ним не готовила. Я думала, не умеет.

— А выяснилось, что умеет?

— Вполне.

— И? Кто убедил ее, и всех окружающих, заметь, что она ни на что не годится? Недо-женщина. Недо-жена. Это ведь на самом деле очень просто, заставить человека сомневаться в себе. «Не было такого», «Тебе показалось», «Ты с ума сошла?».

Я молча смотрела на него. Он был прав. Но я-то какова? Целое лето жила с Двинскими под одной крышей, а так ничего и не поняла. Слишком зациклилась на нем. И на себе — с ним рядом.

Костик открыл окно машины, отвернулся от меня, думая явно о своем. Лицо его исказилось злой гримасой.

— И куда ей, бедняжке, было жаловаться? Родителям, что на Двинского разве только не молились? Дочкам от второго брака, которые ее терпеть не могли и тоже, прямо скажем, находились под папиным влиянием? Провинциальная девочка без друзей и своего круга общения в Питере.

— Бессонница, боль в желудке, сердцебиения, одышка, — медленно произнесла я.

— Что?

— Симптомы Вали. Она жаловалась на них Алекс.

Костя пожал плечами.

— Это уже к психиатрам. А я тебе скажу вот что: старик придумал место и действие.

— Я все еще не понимаю: зачем? Зачем самому гробить машину?

— Он чувствовал, что молодая жена отбивается от рук. Может, даже начала втихаря обдумывать крамольную мысль, что где-нибудь в Алтайском крае, подальше от питерской богемы с ее снобизмом, она будет гораздо счастливее… А ему необходимо было ее послушание. Вот он и задействовал целый веер ее эмоций: от чувства вины — к страху. От страха — к животной благодарности. О каком изменении судьбы может задуматься преступница? Убийца? Психопатка, наконец?

— Это все деньги, — внезапно поняла я. — Деньги от родителей. Чем серьезнее больна Валя, тем больше он мог потребовать за ее лечение.

Костя откинулся на сиденье.

— Но потом появилась Алекс… Да, потом за дело взялась Алекс.

— И объяснила Вале, что та не виновата. А значит, никому ничего не должна.

— И значит, вполне может развестись, — закончила я.