Костик призвал меня, не объяснив причины встречи, на «наш» перекресток: место, куда я могла дойти пешком, там можно было сесть к нему в машину, не опасаясь, что меня увидит кто-то из Двинских. Впрочем, версию тайных свиданий тоже никто не отменял.

— Куда едем?

— Секрет. — Он усмехнулся краешком красивого рта. — Но тебе понравится. Обещаю.

— Ладно. — Я вытянула ноги. Все-таки хорошо иметь большую машину. — Тогда другой вопрос, возможно, не по теме. Расскажешь мне о его второй жене?

Костик оторвал взгляд от дороги, иронично поднял бровь. Я пожала плечами. Никогда не отличаясь особенной интуицией, я чувствовала тут запретную территорию. Любопытство мучило меня — в конце концов, Катя была «действующей» женой в то время, как моя мать была очередной любовницей. Я могла бы позвонить матери и спросить ее, но тогда и она могла бы задать мне парочку вопросов. Из тех, на которые нет никакого желания отвечать. Слабые характеры всегда выбирают простейшие пути. Так и я решила сначала пойти к тому, чью откровенность нельзя поставить под сомнение.

— Зачем тебе?

— Ее нигде нет. Никаких следов ни в соцсетях, ни дома. Ни единой фотографии, представляешь?

— Про дом не знаю. Может, молодой жене неприятно. Про соцсети — понятно. Она умерла до их развития. Так что ты хочешь узнать?

— Все, что знаешь ты.

— Немного. Она была дочерью партийного босса. — Костик хмыкнул. — Не совсем в папином стиле. Но он это в себе превозмог.

— Хочешь сказать, это был брак по расчету?

— Хочу сказать, расчет может быть разный. Когда они сошлись по молодости с мамой, ему важно было спать с самой красивой девочкой в компании. Музой.

— А потом Муза стала без надобности?

— А потом у Музы поменялись обязанности. Ей следовало обеспечить его книжицей для вступления в Союз писателей. Ты, к слову, знаешь, что ему три раза отказывали?

— Но потом же приняли!

— Именно что. Приняли наконец-то. С новым-то тестем. И как результат — дали печататься. Тиражи раньше были — не в пример нынешним. Миллионные. А некоторые — не будем показывать пальцем — успевали левой ногой переводить каких-нибудь второсортных поэтов из стран соцлагеря, правой — преподавать в гуманитарном вузе, а верхними, более ловкими конечностями, уже свои стишки ваять.

— То есть у тестя на шее он не сидел, сам зарабатывал? — Не знаю, почему мне так важно было это услышать.

— Еще как зарабатывал. Но бонусы-то не ограничивались только кругленькой суммой на сберкнижке. Наш орел стал циркулировать, как все инженеры человеческих душ, по кругу: Дубулты, Сочи, Ялта, Пицунда. Эдакая престижная карусель Домов творчества. Одевался в «Березке». Всегда был франтоват. Даже, не поверишь, в теннис играть пытался.

— Значит, была семья богемная, а стала — номенклатурная?

— Все бы так, если бы Двинский был просто среднестатистическим хомо советикус. Но он-то надеялся стать акробатом.

— Кем?

— Ну или жонглером. Который и в вечно пьяненькую богемную тусовку в «Сайгоне» вхож, и в ресторан ЦДЛ в Москве.

— Но так не бывает?

— Именно. Его чуть презрительно шпыняли повсюду. Везде он был не совсем свой. Тут ведь как: либо, значит, собираем стадионы по-московски, ездим по комсомольским стройкам и на конференции, посвященные делу мира, куда-нибудь в Прагу, а то и в Париж — под присмотром товарища майора, понятное дело…

— Либо?

— Либо по-питерски: работать в каптерке, потом травля, может, даже психбольница или тюрьма, потом эмиграция, а потом уж… — Костя замолчал.

— А потом уж?

— Потом Нобелевка, вестимо.

— Вестимо.

— Нобелевку он хотел, а в психушку — не очень. Но вместо обоих вариантов биография подкинула ему девяностые.

Я кивнула.

— Тестя сняли?

— Да не в этом дело. Все развалилось. Вся система. Где те тиражи стотысячные, где отчисления? Где те Дома творчества?

— Хреново.

— Да. Раздаются как никогда громко вопросы: что делать и кто виноват? Что делать, не знает никто. Но виноват…

— Первый секретарь КПСС?

— Если бы. Виноват, Никочка, всегда тот, кто рядом. К счастью, меня уже рядом не было.

— А вторая жена и дочки — были.

— Именно.

— Ладно. И как она умерла?

— Замерзла, — спокойно ответствовал он.

Я вздрогнула.

— Как это? Она ж не бомж, не пьяница…

— Зима. Холода. Короче, деталей не знаю. И не думаю, чтобы для нашего дела это было существенно.

— Когда это произошло?

— Мне было лет семнадцать уже. Значит… Году в девяносто шестом.

— Ясно. Спасибо. — Значит, за год до моего рождения. Мне, как и Косте, тогда показалось, что «для нашего дела» это несущественно.

— Вот мы и на месте. — Он припарковался рядом с покрытой зеленой краской скамейкой. Чуть в глубине стояло здание.

«Отделение полиции», — прочитала я. Что ж. Сюрприз как сюрприз.

Костик молча вышел из машины и зашел внутрь, через пару минут снова появился вместе с гаишником — плюгавым мужичонкой под сорок.

— Добрый день, — вежливо поздоровалась я.

— Вы не могли бы повторить девушке, что мне рассказали?

— Про девок-то?

— Про них.

— Ну, пришли ко мне. Одна зареванная, трясется. Другая высокая оглобля.

— Валентина и Александра Двинские.

— Ну те, которых вы мне на фото показывали. — Гаишник задумчиво потер большим пальцем редкую бровь.

— И что они?

— Зареванная пришла, типа, с чистосердечным. Говорит, человека сбила. Насмерть. Бабу какую-то. Не видела, говорит, не заметила. Уехала с места аварии.

— А вы?

— А я что? Спрашиваю, что за место? Она называет место примерно…

— На съезде к санаторию?

— Ну да, рядом с озером. Я проверяю по базе. Говорю, да. Было такое. Сбили женщину. Насмерть. Тут светленькая как начнет навзрыд рыдать. Я ей про то, что водитель пытался оказать помощь. Но женщина, которую он сбил, «Скорой» не дождалась — скончалась на месте. Но та не слышит, все раскачивается на стуле, глаза закрыла. Тогда вторая, в черном, спрашивает: когда это было? Я говорю: два года назад. И та, что в черном, начинает светловолосую тормошить: ты слышишь, что он говорит? Два года назад! Два года!

— А она? — Я поняла наконец, зачем Костя меня сюда притащил.

— А она прижимается к той, другой. Говорит, может, я с местом все-таки ошиблась? А та ей — а может, ты никого не убивала? Ты же была под препаратами… Ну, думаю, все, приехали. Идите, говорю, барышни, подобру-поздорову. У меня еще работа есть.

— А они вышли и стали разговаривать прямо под окнами. — Костя посмотрел на меня со значением — мол, ты еще главного не слышала.

— А что было делать? У нас кондиционер не фурычит, жара, окна открыты… Хочешь не хочешь, подслушаешь.

— Бывает. — Я понимающе кивнула. — Так что они сказали?

— Девочка заплаканная в прострации стоит как столб. Говорит, мол, ты не понимаешь, он меня спас, увез, покрывал! А та ей: «Выходит, ты все не так поняла. Ты ни в чем не виновата». Тогда та, молоденькая, ей и говорит: «Ты тоже». Та, значит, ей в ответ: «Хватит. Пойдем». А эта вырывается: «Ты хочешь, чтобы я себя простила, а сама себя простить не можешь!» А та: «Глупости говоришь!» В машину ее, значит, толкает. И тогда зареванная — раз! — ей рукав футболки задирает, а там — мама дорогая!

— Что? — я похолодела.

— Порезы. Я — вот вам крест! — такого никогда не видел: шрамы свежие, старые… Ужас! Я еще подумал, вот почему она в футболке с длинными рукавами по такой-то жаре!

— Спасибо вам, добрый человек. — Костя уже тянул меня прочь, к машине.

Захлопнув двери, мы одновременно повернулись друг к другу.

— Ну, как тебе история?

— Ничего не понимаю. А ты?

— Могу только догадываться.

Я хмыкнула.

— Так поделись своей мудростью.

— Смотри: Валя уверена, что она кого-то сбила. У нее начинается эпизод, и Двинский прячет ее в психушку.

— Потом она встает перед ним на колени, просит забрать.

— Он и забирает. И, по ее словам, покрывает. Но нашу Валентину мучает совесть. Отсюда — и ночные кошмары, которые она запивает, опять же, препаратами.

— Ну и при чем здесь Алекс? Она же реально ее терпеть не могла! А теперь они чуть ли не лучшие подружки!

Костя усмехнулся.

— Не ревнуй.

Я повела плечом: вот еще! Но, черт возьми, как он легко меня считывает! Следует лучше контролировать лицо.

— Хорошо, пропустим момент воссоединения. Дамы стали близки, Валя рассказывает о ДТП, а Алекс начинает подозревать, что мачеха, кхм, бредит.

— Тогда она требует, чтобы та ей показала место аварии. Валя точного места не помнит.

— Именно! Они плутают — эта лесная дорога — или та? Была там узкоколейка или не было? И добираются до съезда к санаторию «Лесной».

— Венок! — я наконец начинаю понимать. — Валя увидела венок. Это для нее был знак — тут и сбила!

— Но Алекс, не ведясь на Валины вопли, сделала то же, что и я: изучила сводки ГИБДД. Только я не сразу догадался проверить сводки не за год, а хотя бы за пять лет. Она, очевидно, оказалась умнее. И увидела, что на этом месте действительно была авария со смертельным исходом. Только вот Валя к ней не имела никакого отношения. Потому что та авария произошла уже пару лет назад.

— Поэтому Алекс и привела Валю в полицию сдаваться. Она знала, что мачеха ей не поверит. А офицеру — поверит. — Я замолчала. — Только все равно: Валя не могла все придумать. Машину-то точно ремонтировали. И серьезно.

— Да. Тут затык. — Костя постучал задумчиво пальцами по рулю. — А еще вызывает интерес вся эта готическая история со шрамами красотки Алекс.

Он тронул машину с места. Я стала смотреть в окно.

— Любовник-садист? Я всегда знал, что в этом фешен-пруду плавает много чудовищ. Прятать под красивыми шелками уродливую суть. Вполне символично, нет? И любовник еще наверняка какой-нибудь гениальный фрустрированный гей.

Я глядела на промельк залива меж соснами. Кровь. Кровь, которую я находила повсюду в доме. Я знала, любовник тут ни при чем. Нет никакого любовника. Алекс никому не позволила бы с собой так обращаться. Кроме себя самой.