«Все поэты — нарциссы своей чернильницы», — писал как-то Тютчев Горчакову. Теперь-то я понимаю, что Госпремия была нужна ему как та самая жирная точка. В назидание литературным критикам, окололитературным сплетникам, внелитературным недоброжелателям. Точка, после которой можно и о душе подумать. Для меня же его сорочья страсть к собиранию всех золоченых кубков обернулась тем самым надсадным скрежетом транспора — стрелки перевели, и поезд моей судьбы рванул по предназначенному ему пути.

Деньги он и правда положил мне мизерные. Оправдываясь за позорные финансовые условия, говорил, что предлагает в нагрузку к себе, мэтру, не побоюсь этого слова, кхе-кхе, российского Парнаса, жизнь на свежем воздухе в престижном дачном месте. Я не спорила и уж совсем не пробовала торговаться — у меня, будем честны, тоже кое-что приплюсовывалось к непосредственным обязанностям литсекретаря. Но никому об этом знать было необязательно. Даже матери, чьи звонки на «Скайп» раздавались теперь в пустой пыльной квартире.

Помнится, как после того самого, первого, ужина Алекс взялась меня проводить в мою «светелку» — как назвал ее Двинский (идти к последней электричке или вызывать дорогостоящее такси мне категорически запретили).

— Вот выключатель. — Она зажгла абажур под потолком. Оглядела, будто тоже оказалась здесь впервые, комнату. — В шкафу лежит еще одно одеяло, если замерзнете. Пойдемте покажу вам ванную.

Та была за первой дверью направо пролетом ниже. В скошенное окошко под потолком глядела полная луна. Алекс приоткрыла его, вынула сигареты.

— Курите?

Я помотала головой.

— Это правильно. — Алекс вытряхнула сигарету. — Сколько он вам предложил за работу секретаря?

Я замялась.

— Копейки, как я понимаю.

— Это не важно.

Она едва слышно хмыкнула.

— Конечно нет. Ведь мы все должны быть счастливы просто от его присутствия рядом. А мы и счастливы, правда? — последнюю фразу она сказала уже луне.

Луна промолчала.

— Вы очень милы, Ника, — продолжила Алекс. В полутьме сверкнули глаза. — И вижу, хотите нам всем понравиться. Не утруждайтесь. Он все равно этого не допустит.

Я промолчала. И она, забрав с собой окурок, оставила меня наедине с моими мыслями.

Залитый бледным светом сад невнятно шептал мне свои предостережения. Ника, если бы ты больше доверяла знакам, ты бы босиком побежала на ту последнюю электричку… Но вместо этого я легла в чужую холодную постель, чувствуя себя принцессой-замарашкой, оказавшейся наконец внутри заколдованного замка.

Взбила слишком мягкую подушку: неужели это было так откровенно — мое очарование тремя Двинскими — Валя и муж Анны не в счет? Какой стыдной и смешной оказалась моя щенячья восторженность во время того первого ужина. Нет, сказала я себе — мне нет дела, сестрица, до вашей любви. Мне надо, чтобы вы все были в моем кармане — карманце, как говаривал Горлум. А любовь… Любовь в моем временном континууме мне нужна лишь от одного человека. И я его у вас — теплого, искрящегося, пусть иногда и колко играющего словами, скоро отберу.