«Ты сам не знаешь, что желает сердце, Ты сам не знаешь, что творит рука, Ты сам не знаешь, что ты есть и будешь» [4], — говорил один древний грек. Я и правда представить себе не могла, кем стану в семействе Двинских, но вот чего желало мое сердце — тут все было однозначно. Я хотела попасть в ту жизнь, что текла рядом с ним. И потому сделала очередной шаг в этом направлении — зашла в кафе, где он сидел в самом дальнем углу. А перед ним стоял десерт — пломбир, облитый шоколадом и посыпанный ореховой крошкой. У Двинского был вид счастливого мальчишки: двигались в такт опускаемой в мороженое ложки брови, он блаженно прикрывал глаза и чуть ли не урчал. Остановившись в дверях, я несколько минут просто наблюдала за ним. Незнакомцем с родными чертами. Он написал мне пару дней назад, похвалив стихи, и предложил встретиться. Можно было прямо сейчас подойти и спросить — знал ли он, что у него имеется еще один ребенок? Дочь? И если ответ окажется положительным, задать следующий вопрос, уже себе: смогу ли я когда-либо его простить? Мне потребовалось несколько секунд, чтобы понять: я не хочу знать ответа. Просто потому, что пока не смогу его вынести. Я помахала ему рукой и прошла вперед.

— Ох! — оторвался он от креманки. — Простите, Ника, что вас не дождался. Не выдержал. Развратничаю тут потихоньку. Видите ли, у меня плохие анализы крови, Нюта — это моя старшая дочка — подозревает диабет. Держит папашу в черном теле — никаких тебе десертов вне больших праздников. А вы присаживайтесь! Будете мороженое?

Я помотала головой. Я так волновалась, что не смогла бы протолкнуть сквозь пересохшее горло и чайной ложки пломбира.

— Отличные стихи, — похлопал он ладонью по моим ледяным, чуть дрожащим пальцам. — Замечательные. Я так впечатлился, что даже нашел в сети ваши научные работы по Баратынскому. И контраст между академическим стилем и поэтическим… Кхм. Очень неожиданный. Вы, похоже, уникальная девушка, Ника.

— Э… Спасибо. — Я дернулась на стуле.

— Скажите-ка, вы сейчас заняты?

— Я принимаю экзамены в июне. — Он убрал руку, снова принявшись за мороженое, и я едва удержалась, чтобы самой не схватить эту теплую ладонь. — А потом каникулы два месяца.

— Пам-пам-пам! Счастье преподавательского труда. Значит, свободна. — Он облизнул ложку и откинулся на спинку. Оглядел меня повеселевшим глазом. — Я вот тоже, свободен как ветер. Старичок-пенсионэр. Сею хаос, пожинаю стишки. Иногда получается. Но дело это одинокое, местами даже тоскливое, да. — И добавил с той же легкой интонацией: — Не хотите ли поработать у меня? Литературным секретарем?

Я ошарашенно молчала. Он вдруг смутился.

— Я имею в виду — во время ваших каникул. Мне, видите ли, уже давно пора вручить Госпремию. А для этого лауреату требуется навести порядок в делах. Не финальный, но, кхм, предфинальный. Нужно, чтобы в жизни появилась вместо хаоса какая-то стройность.

— Сообщить реальному существованию энергию литературы, — прошептала я.

— Именно, Ника! — Он почти умоляюще заглянул мне в глаза. — Это буквально на пару вечеров в неделю. Платить много не смогу, мы, поэты, не наживаем себе палат каменных, но…

— Я согласна, — выпалила я.

Он просиял.

— Правда? Вот это удача так удача! Каким подарком может обернуться случайная встреча, а?

Действительно. Я старалась сдержать рвущийся из горла счастливый всхлип. Получилось! Неужели получилось?!

А он, прощаясь на крыльце заведения, вдруг потрепал меня нежно по затылку.

— Приглашаю вас завтра к себе в деревню на ужин. Захватите с собой какие-то вещички, обидно будет прерывать вечер, чтобы успеть на электричку, или не выпить, ежели вы, как вся молодежь, теперь рулите.

Я кивнула — хорошо.

— Вот и отлично! Тогда до завтра! Адрес вышлю.

Слава ждал меня у метро. Едва заметив его в толпе, я бросилась к нему на шею и наконец разрыдалась. Он что-то пытался спросить, потом забросил это дело и просто гладил по лицу, вытирая залитые слезами щеки. А я плакала все слаще, вспоминая тепло совсем другой руки. Внезапный, полный ласки жест: от шеи вверх к затылку.