Афины, четверг, сентябрь

И мое тоже.

Августовский зной я пережил, запершись в библиотеке вместе с Деметрой и Гермесом. Довольно. Все эти тома и компилятивная мудрость вызывают у меня неудержимое желание отклониться от проторенного пути. Нас воспитывало столько поколений противников идолопочитания, что мы привыкли смотреть на древних богов почти исключительно как на статуи, как правило, александрийские. Таковы наши привычные представления, когда мы думаем о них. Однако «ναρθηκοφόροι μὲν πολλοί͵ βάκχοι δέ τε παῦροι» «носителей нартеков много, вакхантов же мало», – учит Платон («Федон», 69). К богам, этим очеловеченным силам природы, невозможно подступиться в закрытом помещении. До того времени, пока ситуация не изменилась, человек был связан с природой, как нимфы, о которых говорит «Гимн к Афродите» (264–273), были связаны с деревьями: когда деревья засыхали, нимфы умирали. Так и мы: позволив природе внутри нас зачахнуть, мы умираем. Не думаю, чтобы мы открыли нечто лучшее этого древнего правила. Августовское чтение не принесло мне особой пользы: предпочитаю увидеть Аполлона на Делосе. Завтра мы отправляемся на остров.

Суббота, сентябрь

Около девяти утра пассат подул свежестью. На Делос нас вез катер, заполненный до краев самой разноплеменной публикой. Многие на носу развлекались высокими волнами, которые взмывали по фальшборту, а затем становились спешащими высохнуть лужами. Из машинного отделения вылез мужчина лет сорока в фуражке, уселся на скамье, закурил сигарету и завел со старым морским волком разговор о женщинах. На Миконосе любовь авантюристически демократична.

Ветер заставил нас причалить в Гурне, восточной гавани, и поэтому пришлось пересечь почти весь остров поперек пешком. Он красив, с желтой землей. В полдень – купание в Священной Гавани после осмотра расположенного вокруг святилища бога. Море придает этим развалинам спокойствие. Во второй половине дня мы поднялись вверх, к театру, а затем уселись на мраморе. Делос – древнегреческий археологический заповедник, сохранившийся в наиболее целостном виде и при этом наиболее ярко выраженный эллинистический, из всего, что я знаю. На первый взгляд даже Каллимах кажется для него «старым», и уже совсем доисторические сумерки скрывают гомерида VII в. до н. э., сложившего «Гимн к Аполлону»:

Древнейшие ионийские празднества. Эта эпоха привлекает меня на этом острове более всего. Эпоха, услышавшая впервые ῥαπτά ἔπη «сшитые слова»[19]. Из-за сохранившихся остатков более поздних времен она просматривается слабо. Эпоха, которую мы видим на острове теперь, – это прежде всего время эпигонов, когда стены древних городов давно уже пали, а их не стесненное узами население рассеялось по широкому свету: эти стены защищали не только от врагов, как можно было бы считать, поторопившись, но и от страха свободы[20]. Это – годы лести, наряду с другими – лучшими или худшими. Рождение Аполлона забавляет меня всякий раз, когда я вспоминаю о нем в описании Каллимаха.

Преследуемая гневом Геры и терзаемая предродовыми муками, Лето скитается по странам Запада и Востока в поисках земли, которая даст ей приют. Наконец, она прибывает на Кос, думая, что встретит там радушный прием. Тогда Аполлон, бывший еще плодом в ее утробе, восклицает:

Этот «иной бог» – Птолемей II Филадельф, родившийся на Косе в 310/309 году до н. э.

Иногда мне думается, что поэт пишет не сам по себе и что совершенно изолировать его от других – ошибка. Каллимах не был плохим поэтом, но каковы были его ближние? Их жесты усматриваю я главным образом в удушливом воскурении фимиама упомянутых выше стихов.

Тем не менее, здесь, на Делосе, испытываешь чувство сильного облегчения, что через 3–4 часа после полудня обретаешь защиту от пробравшихся тайком орд, откуда бы те ни явились. Как в древности под запретом находилась скверна смерти, но также и рождения, так теперь на море наложен запрет порождать на здешних берегах туристов, по крайней мере, во второй половине дня. Я был заперт до следующего утра среди развалин, прошедших очищение временем. Нужно благодарить жизнь за то, что она одаряет нас иногда подобными щедротами.

После ужина, в полнолуние, мы прошлись в Портике Львов[21]. Выстроившиеся в ряд мраморные львы с широко разинутыми пастями, словно готовые проглотить совершенно круглую луну, напоминают изображения льва, пожирающего солнце, которые можно видеть в фантазиях алхимиков минувших веков.

Воскресенье

Чудесный день:

День, обильный золотом, как и тогда, когда Аполлон сделал свои первые шаги по земле.

Кинф[22] вздрагивает в сети полдня. Это полуденный, духов исполненный час безбородого Тиресия, когда тот узрел вдруг нагие груди и бедра Афины, совершавшей омовение в источнике на Геликоне (Каллимах, «На омовение Паллады», 88), за что и был ослеплен.

Как тесно связаны со светом эти боги! Такой свет и должен быть их началом.

Внизу, в направлении берега, все развалины, за исключением всего нескольких колонн, лежат долу. Мне сказали, что один обломок исполинского Наксосского куроса, торс, и другой обломок, таз, находятся у здешнего Артемисиона[23], рука – в Музее Делоса, а пальцы левой ноги вместе с постаментом – в Британском Музее. Это обстоятельство наглядно указывает, сколько разрозненных частей тела нужно собрать воедино в воображении, чтобы получить некоторое представление об античности. При этом и другие произведения, которые при поверхностном взгляде кажутся дошедшими в лучшей сохранности, тоже представляют аналогичные трудности. Что уж говорить о Дельфийском Возничем или о какой-нибудь античной трагедии. А наши непосредственные, свежие ощущения – из чего созданы они? Из жизни нашей, – той, которой мы живем, – невозможно исключить, как ни старайся, сопричастности этой действительности – солнца, которое сияет в настоящий момент, или петушиного крика, разбудившего меня сегодня на заре. Благодаря этим обыденным вещам меняются и те, древние, и только благодаря им, если можно так выразиться, последние могут присутствовать в настоящем.

Море, теперь уже доброе, синего цвета: сочный синий цвет с бело-голубыми полосами вдали[24]. Между Священной Гаванью и Ренией[25] втиснулись слева Като-Рематьярис и справа – Ано-Рематьярис[26]. Дальше, к северу, – Тенос с белыми домами, над которыми возвышается Великомилостивая[27] и высокая гора – Цикняс. Цвет острова невероятно переменчив. Говорят, когда у вершины горы собираются облака, это значит, что будет дуть сильный северный ветер. Знатоки античности отождествляют ее с Герейскими вершинами, о которых говорит Архилох Паросский[28].

Послеполуденные часы мы провели в небольшом храме Диониса с двумя огромными фаллосами[29]. Эти культовые символы бога вызывают в мыслях моих «Гимн к Афродите» – то место, когда все дикие животные следуют за богиней, восходящей на Иду, чтобы сочетаться там со смертным:

В древности годичный цикл вращался в ритме плодородия времен года – весна-лето-осень-зима – в этом вселенском ритме, которому в равной степени подвластны растения, животные и люди, а культ был организован на его основе. Это было так называемое аграрное общество. Наше, современное, общество – индустриальное, и времена года стали почти неразличимы: мы бежали в огромные заводы, вознесшие стены свои между человеком и природой, и плодородие уже перестало быть свойством живых существ, будучи передано машинам. И мы, некогда жившие, движемся к высыханию.

Здесь много хамелеонов и ящериц, но нет цикад. С наступлением сумерек летучие мыши выписывают на мраморах пентаграммы.

Понедельник

На рассвете мы поднялись на вершину гранитного Кинфа.

ЗЕВСУ КИНФИЮ И АФИНЕ КИНФИИ

АПОЛЛОНИД, СЫН ФЕОГИТОНА, ЛАОДИКЕЕЦ[30], –

гласит надпись на мозаике там высоко, на вершине, на одном из выступов Кинфа. Возможно, этот лаодикеец был сирийцем. Этого достаточно, чтобы в мыслях возникли разноплеменные толпы, кишевшие на Делосе в течение двух последних веков до нашей эры. Эмпории[31], транзиты, лавки ростовщиков, самые разные товары, магазины, роскошь и сопутствующее ей убожество. Смесь религий, смесь крови, суеверия и разного рода колдовство. Зевса путают с Ваалом: синкретизм сумерек.

И при этом на мраморной стеле начертано следующее ритуальное правило: верующий, входящий в храм, не должен иметь при себе ни ключа, ни железного кольца, ни обуви, ни кошелька, ни оружия. Он должен быть одет в белую одежду, накануне воздерживаться от вкушения мяса и плотского совокупления. И иметь чистую душу.

Последнее требование указывает, что древние боги уже чувствуют, что дело их кончено, и готовятся уступить место другим богам.

Спускаясь, мы задержались у Кинфской пещеры, которую местные жители называют Драконовой пещерой. Некогда ученые считали ее местом рождения Аполлона, теперь же в ее сверхмассивной конструкции усматривают увлеченность александрийцев искусственными гротами. Как бы то ни было, огромные плиты потолка, уложенные под углом, опираясь одна на другую, захватывают врасплох.

Передо мной – следы труда человеческого. То же было вчера, в античном доме, чуждом какой бы то ни было роскоши: край колодца со следами веревки от ведра, в котором поднимали наверх воду. Глубокие прорези, толщиной в палец рабочего.

Солнце уже поднялось высоко. Внизу, в гавани, корабли то и дело выгружают один за другим путешественников, которые соединяются затем в процессии, направляющиеся к Портику Львов, словно собираясь у врат Ада – si lunga tratta…[32]

Все это собрано вместе. Но что действительно животворно – так это видеть, как свет нового солнца освещает постоянно меняющимися цветами горы напротив и море под искрящейся кожей, когда ветер усиливается снова.

Я задержался у святилища Доброй Удачи, и, несомненно, удача прошептала мне пятнадцатисложным размером фрагмент Архилоха о здешнем море:

Вторник, Крестовоздвижения

В полдень мы отправляемся на Миконос. Вчера, у мозаики с Дионисом верхом на пантере[34], пока гид витийствовал, искусно обнаженная девушка в серьгах чрезмерной величины громко зевнула, вынула из сумки флакон с благовонным маслом и принялась страстно растирать свои подрумянившиеся члены:

подбадривает Эзра Паунд[35].

Внизу, у Круглого Озера[36], парят на ветру ветви единственной финиковой пальмы. С трудом прощаюсь я с Делосом и с «Гимном к Аполлону», который привел меня сюда. Мне понравилась эта золотистая земля, скудная зелень и быстро меняющиеся краски, искупающие постоянное сосуществование с развалинами. Я насладился бережливым отношением к нам вечером – оказанному гостеприимству. Уезжаю я, сказать по правде, не особенно обогатив прежние мои знания новыми сведениями из археологии. Впрочем, как учится поэт? Он всегда узнает нечто новое. Чувствую, что это «нечто» я беру с собой: его дыхание и, возможно, также покровительство бога, а это – немало.

Так и мы посещаем этот остров, который прожил столько веков, не имея никаких доходов, кроме обещанного благоволения Лето. Каллимах – мы с ним стали добрыми друзьями – составлял мне компанию по вечерам. Он и рыбак Панагис.

Опасность такого рода путешествий состоит в том, что они пытаются поглотить своими обломками. Однако тому, кто обладает жизнью и силой, они даруют в некотором роде упразднение времени. По сути, мы посетили Делос так, как посетил его по пути к Трое Одиссей. Если вспомнить слова героя, то между тем днем и днем нынешним нет тяжести прошедших лет: они стали как бы дующим ныне северным ветром, единым целым с ним. Потерпевший кораблекрушение муж, голый, с засохшей на теле морской солью, говорит прекрасной девушке («Одиссея», VI, 160–167):

Крепчает Борей. При столь сильных ветрах вполне естественно, что древние представляли маленький и низкий остров Делос плавучим, словно носимый ветром лист.

говорит матери не родившийся еще Аполлон.

Спускаясь к берегу, чтобы взойти на корабль, мы прощаемся у Артемисиона с исполинским торсом Наксосского куроса. Природные стихии, в течение стольких веков подвергавшие его ударам, сгладили все выпуклости: у него не осталось почти ничего, кроме впечатляющей широты груди и спины. Теперь он уже – словно огромный камень, мягко вылизанный волнами. Можно было бы сказать, что в нем сохранилась только душа мрамора. И, тем не менее, – а возможно, именно поэтому – говорит она свободнее.