В палате было стерильно, и Румия представила себя в фантастическом фильме, где в закрытой комнате только странные приборы, она, белизна и свет. Телефон завибрировал. На экране мелькали сообщения от Мадины, папы, Нелли и Назерке. Все за нее волновались, а Айка вдобавок переживала, что Румия не попадет на ее регистрацию с поваром Бапи. Еще вчера она настаивала, чтобы та была у нее свидетельницей в алматинском загсе.
– Разве подружка невесты может быть на девятом месяце? – улыбнулась ей Румия.
– Почему бы и нет? – Айка погладила ее по животу. – А вы уже выбрали, как малышку назвать?
– Да, Аяна.
Румия отчетливо произнесла каждый звук имени дочери и вспомнила звон тибетской поющей чаши, на которой недавно играл музыкант на ярмарке.
– Красиво, похоже на мое, – сказала Айка. – Ты, наверное, и значение посмотрела?
– Конечно! «Подарок судьбы» или «путь».
– Ого, не знала. Эх, жалко все-таки, что ты к нам на свадьбу в Индию не поедешь: я буду в сари, меня цветами и хной украсят!
– Да-а, классно! Присылай фотки. Ты будешь самая красивая невеста!
– Самая счастливая точно!
Вспомнив свадебное платье для Айки, которое они сшили с Мадиной в своем новом алматинском ателье, Румия улыбнулась и открыла сообщение от Тимура.
– Как ты?
– Хорошо
Внизу нетерпеливо кольнуло, и она начала печатать быстрее.
– Не забудь Султана забрать из садика
– Конечно. Врачи как? Может, доплатить?
– Нет, все нормально. Давай, начинается
– Я рядом. Люблю
– И я
Она выключила телефон и шумно выдохнула, стараясь облегчить боль. Накануне ей приснилась мама. У нее были длинные волосы до пола, и она их расчесывала.
– Спасибо, что общаешься с мальчиками, – она улыбнулась одними глазами.
Румия дотронулась до ее холодной руки.
– Знаешь, мне стало спокойнее за Султана, – сказала она. – Но…
– Теперь ты боишься за дочь.
– Да. Почему женщине так трудно стать счастливой?
Мама начала заплетать волосы в тугую косу. Румия вгляделась в ее задумчивое бледное лицо.
– Никому не дано оградить близких от всех бед этого мира, – сказала мама. – Но ты можешь дать ей самое важное.
– Что?
Мама переплела кончик косы красной лентой, грустно улыбнулась и исчезла.
Новая волна боли, захватив низ живота и промежность, прошлась от копчика к стиснутым челюстям и отдала в висок. Румия сильнее сжала зубы и схватилась за спинку кровати, чувствуя, как закладывает уши. Все: белая постель, окна с зелеными верхушками тополей, желтые стены – закружилось и стало гаснуть. Ее и саму завертело в воронке, и она увидела, словно со стороны, как проваливается в черный колодец. Мимо пролетали странные лица с пустыми глазами. Чужая аже из аула, мусолящая карты. Грустная мама с большим животом и отекшим лицом. Гадалка тянула костлявые пальцы, и ее шепот вползал прямо в душу:
– Порченая! Ты порченая!
Вокруг загудели голоса:
– Женщины в вашем роду прокляты!
К стенке жалась абика – еще молодая, в разорванном платье, с пустой, как сдувшийся шар, грудью.
– Мы виноваты. Я никогда не увижу сына.
Женщина с распущенными волосами стонала:
– Где мои мальчики?
– Я умерла? – подумала Румия.
Босые ноги коснулись сырого дна, в ноздри ударил запах старого погреба. Ее обступили знакомые и незнакомые женщины с белыми лицами и смотрели с укором. Только сейчас она ощутила, что на ней ничего нет, кроме металлического кольца на шее, которое мешает дышать. Румия попыталась его снять, но не смогла, опустилась на колени и скорчилась на земле от стыда и холода, пытаясь прикрыть нагое тело. Шрамы на ногах превратились в ярко-красные, из них начала сочиться кровь. Кожа горела от саднящей боли. Из головы стали расти длинные змеи кос, оплетая тело в тугой кокон. Дышать было все труднее. И вот уже остались только узкие щели для глаз.
– Помогите, – прошептали ее сухие губы.
– Доченька, Румиюша, – прозвучал мамин голос.
– Мама, скажи, что я могу дать дочери? Свою жизнь? – спросила она беззвучно.
Ответом ей был только стук собственного сердца. Колотящийся ритм расширился и захватил все вокруг. Пульсировали стянутая грудь, спина, лицо, ноги. Она увидела на стене солнечного зайчика. Будто дразня ее, он приблизился и отдалился, а потом зазвучал чистым и нежным детским смехом. Румия стала вырываться из кокона. Чьи-то руки со всех сторон помогали ей, расплетая косы. Поток приподнял ее. Руки подтолкнули вверх. Румия запрокинула голову и увидела, как солнечный зайчик тоже движется ввысь, в светящийся круг с лучами, похожий на шанырак.
– Лети, – прозвенели женские голоса.
И она полетела. Рядом, держа ее за руки и образовывая круг, скользили мама, абика, женщина с распущенными волосами, все в полупрозрачных платьях. Стены колодца расширились, стало светло. Кольцо на шее разомкнулось и исчезло. Румия ощутила, что одета во что-то просторное и легкое, и глубоко вдохнула свежий весенний запах.
У самого света на верху колодца ее ждала старенькая аже в платке и темно-синем камзоле с серебряными застежками. Вблизи ее морщинистое лицо и глаза, похожие на папины, казались родными и теплыми. Румия как будто их знала давным-давно, но позабыла – только где-то в груди прозвучало имя, нежное и исчезающее на языке, как пузыристая молочная пена. Нургайша аже протянула пиалу, наполненную белым питьем. Румия глотнула и, почувствовав кислый, бодрящий вкус кумыса, облизнула губы. Аже поцеловала ее в макушку:
– Бақтарың жансын, қыздарым![185]
Донесся голос мамы:
– Люби свою дочь, с остальным она справится.
Солнечный зайчик коснулся щеки Румии, и прохладный поток вынес ее в самое небо. Через мгновение она ощутила на постели свое тело: крепкую спину, голые ноги, круглый живот, налитую грудь, обтянутую тонкой тканью сорочки. Горячая сила внутри заставила ее вскрикнуть. Новая жизнь с нетерпением рвалась в мир.