Гинеколог весело выглянула из-под ног:
– Сегодня будем рожать!
– Как сегодня? – захлебнулась в словах Румия. – Срок через неделю!
– Шейка раскрывается, плод крупный. В роддом!
Румия растопленным маслом потекла к выходу.
– Колготки мне оставила? – засмеялась врач.
Натянув капроновые колготки, Румия застегнула ставший тугим в талии джинсовый сарафан. В коридоре ждала Айка, она приехала к родам.
– Ты что такая белая?
– Сказали рожать.
– Шолпан Калиевна, вы сами примете, как обещали? – затараторила Айка в открытую дверь.
– Да, как подойдет время, мне позвонят. Не волнуйтесь, не она первая, не она последняя!
В роддоме выдали тряпичный мешок.
– Одежду и обувь сюда складывай, получишь обратно при выписке, – скомандовала пожилая санитарка. – Снимай все полностью!
Когда Румия разделась, та протянула резиновые шлепанцы и застиранный темно-синий, похожий на тюремную робу, халат.
– А можно я в своем буду?
– У нас все стерильное, роженица!
Румия вздрогнула то ли от резкого голоса, то ли от нового статуса, которым ее наградили. Стала надевать больничную одежду.
Санитарка рявкнула:
– В душ сначала! Мыло там есть. Прямо по коридору, вторая дверь слева. Клизма нужна?
– Я сама дома сделала! – поспешно ответила Румия и, прижав одежду к груди, потрусила в душевую.
Двери здесь не было, только полупрозрачная клеенка. Сбоку от низенького поддона лежал коричневый обмылок. Она не стала его трогать. Повернула проржавевший кран. Отпрянула от потока холодной воды. Кожа покрылась мурашками. Когда вода потеплела, быстро ополоснулась. Вытерлась колючим полотенцем, оделась и пошла за медсестрой в палату.
Крупная молодая женщина на койке в углу рассказывала, что сегодня умерли новорожденный и девушка семнадцати лет – после позднего аборта.
– У меня здесь врачиха знакомая, – похвасталась она. – Так что я все знаю.
Румия обратила внимание, что халат у нее домашний: цветастый, с ромашками. Почему-то ей остаться в нем разрешили.
– Так 1 мая в этом году – сатанинский день, – прокомментировала худая с косичкой. – В гороскопе написано: нельзя планировать важные дела.
Румия обняла опустившийся живот. Внизу кольнуло.
Вскоре за ней пришла медсестра. Отвела в пустую палату, измерила давление и оставила на голой кушетке. Пару раз опять кольнуло и перестало. Постепенно стало темно. Замерзли ноги. Наверное, можно было встать и включить свет, попросить одеяло, но она почему-то лежала, ковыряя пальцем дерматин кушетки.
– Только не сегодня, пожалуйста! – молила кого-то наверху.
Заглянула медсестра.
– Что там у тебя, схватки есть?
– Нет, – виновато ответила Румия.
– Спи теперь здесь. Держи одеяло.
Утром не выспавшуюся на неудобной кушетке Румию отвели в общую палату. Она устроилась у окна. Принесли манную кашу. Цветастая (Румия назвала про себя так крупную в домашнем халате) начала возмущаться, что каша несладкая. Худая с косичкой сказала, это чтобы у детей не было диатеза. Румия проглотила кашу.
Смуглая женщина с красивыми большими глазами и хрипловатым голосом достала колбасу, сделала бутерброды и один протянула ей:
– Будешь? У меня много, не жалко!
Румия помотала головой.
– Да бери, не стесняйся! Меня Рада зовут, а тебя?
Румия назвала свое имя и взяла бутерброд. Вкусно пахнущий хлеб съела. Кружок колбасы потихоньку, чтобы Рада не видела, отложила на салфетку: вдруг свинина. Не то чтобы она, как абика, брезговала ее есть, но сейчас не хотелось ничего нарушать – на всякий случай.
Рада разговаривала по раскладному телефону-«лягушке».
– Да говорю тебе, рай здесь! Не беспокойся, мамуля. Сегодня не приходи, тетка обещала зайти, а еще Александр и Веста. Отдыхать не дают!
Когда Рада, грациозно покачивая бедрами, вышла в коридор, Цветастая, скривив губы, посмотрела ей в спину.
– Зачем этих с нормальными людьми кладут!
На удивленный взгляд Румии сказала:
– Не поняла, что ли? Это ж цыганка! А если украдет чего, докажи потом!
Румия вспомнила, как абика пугала ее цыганами и ставила веник метелкой вверх перед калиткой, когда те приезжали в поселок:
– Не вздумай в глаза им смотреть! Заговорят, загипнотизируют, сама не поймешь. Вон Галю, соседку, обманули, отдала им три пуховых платка новых и пять килограмм масла!
Когда Рада зашла в палату, напевая что-то на своем языке, Румия притворилась спящей.
На обходе врач отчитала Раду:
– Так, опять тебе колбасу притащили?! Запах на всю больницу!
– Что вы, Наталья Ивановна! Обижаете!
– Думаешь, я не знаю, что ваш табор приходит по три раза в день! С твоими отеками нужно диетическое питание!
– Какой табор, Наталья Ивановна! Мы живем в ЖК[160]! Современные люди. Ну заботятся обо мне родные, что ж теперь!
Наталья Ивановна внимательно посмотрела на Румию.
– Что у нас?
– Из меня что-то начало течь.
– Какого цвета? Много?
– Нет. Прозрачное.
– Подойдешь на кресло через полчаса.
Как только врач вышла, Рада вытащила шоколадное печенье. Худая с косичкой цокнула, Рада показала ей средний палец.
Всю ночь Румия упрашивала себя начать рожать. Врач сказала, что если роды не начнутся в эту ночь сами, утром придется их вызывать. Румия сжимала мышцы, разговаривала с ребенком, представляла, как у нее все раскрывается. Схваток не было. Малыш шевелился редко и выходить не хотел.
В шесть утра включили свет. Их с Цветастой увели в отдельную палату. Воткнули в руки иглы. Прозрачная жидкость побежала по трубкам в вены.
Сначала дергало легонько. Потом сильнее. Часа через два давило изнутри так, словно сейчас разорвет. Она стискивала зубы, иногда подвывала. Хотелось встать на четвереньки, но не пускала капельница. Цветастая голосила без натуги, будто включала сирену. Между схватками похрапывала.
– Я не могу уже! Посмотрите меня, – взмолилась Румия, когда подошла молодая акушерка в очках.
– Рано по времени, первородки долго рожают! – махнула та рукой.
– Пожалуйста!
Осмотрев ее, акушерка приказала:
– В родзал!
И, надевая перчатки, сказала медсестре:
– Вот бы Шолпан Калиевна не успела, хоть раз принять роды самой.
– Можно в туалет? – прошептала Румия, держась за живот.
– Это ты рожаешь! – обрадовалась акушерка и стала командовать. – Дыши. Не дыши! Дыши часто, как собака, неглубоко!
В какой-то момент Румию обожгло. Скользкое тельце выплюхнулось из нее и издало свой первый крик.
– Пришлось немножко порезать, не страшно, – под очками акушерки нарисовалась улыбка.
– Мальчик, – сказали откуда-то сбоку. – Три восемьсот.
Румию залило теплом и светом. В следующее мгновение она взлетела под потолок. Снизу раздавалось:
– Кровотечение! Пульс нитевидный!
Страха не было. Боль тоже растворилась. Каким-то образом она оказалась вне своего тела и теперь смотрела вниз на мертвенно-белые, раскинутые в стороны собственные ноги, на людей в медицинских халатах, которые суетились и кричали:
– Пульса почти нет! Где Шолпан Калиевна? Наталье Ивановне звоните!
Румия заметалась над их головами, хотела взглянуть на ребенка, но не увидела его.
– Да вводи! – заорал кто-то.
Ей точно дали под дых, и она снова оказалась в теле. Обожгло в груди, заныло в паху. Она уперлась взглядом в склонившееся над ней красное мокрое лицо в очках.
– Фу-ух, – выдохнула акушерка. – Успели.
– Где ребенок? – прошелестела Румия, но ее никто не услышал.
Ее повезли на высокой каталке по коридорам. Она боялась упасть на поворотах, хваталась за края. Тело казалось большим и чужим, будто ее засунули в набитый мукой мешок. Перевалили на кровать. Укрыли. Потрогали руку. Снова воткнули иглу.
– Посмотри за ней пока, – приказали кому-то.
Кто-то подходил. Поправлял капельницу. Иногда трогал лоб. Будил, когда она погружалась в темень.
– Не спи пока, нельзя. Потерпи.
На соседней кровати плакали.
– Да хватит уже! – громко возмущались с койки в углу.
Судя по голосу, Цветастая.
Утром опять что-то вкололи. На соседней кровати затихли, потом снова начали всхлипывать.
Румия то проваливалась в сон, то просыпалась, вздрагивая. Где ребенок? Почему не дали его покормить? Хотела встать, было слишком больно. На продавленной пружинной койке ныла спина. Попыталась лечь набок, не получилось.
Когда в палате стало светло, она огляделась. На соседней кровати лежала женщина и смотрела в потолок напряженно и внимательно, словно пытаясь прочесть невидимые слова. Длинные черные волосы, похожие на окрашенные, рассыпались по подушке. Что-то в ее красивом измученном лице показалось знакомым.
Цветастая громко прошаркала в коридор.
– Девушка, позовите, пожалуйста, кого-нибудь. Мне надо узнать, что с ребенком, – попросила ее Румия.
– Да нормально все с ним, кормить принесут позже, сказали.
Цветастая ушла и пришла с кружкой, из нее шел пар. Проходя мимо Румии, оглядела ее и спросила черноволосую:
– Сколько было?
Та медленно повернула заплаканное лицо.
– На каком месяце? – настойчиво переспросила Цветастая.
– На восьмом, – едва слышно выдавила черноволосая.
– Врач сказала, ты даже на учете не стояла. Сама виновата, что так случилось.
Черноволосая отвернулась и накрылась одеялом. Раздались сдавленные рыдания.
– Чё реветь-то теперь, – жуя булочку, сказала Цветастая. – Не понимаю, о чем люди думают в своих аулах. Ну и рожали бы дома.
Под одеялом затихли.
Румия вспомнила. Это была красивая девочка из аула аташки, с которой они играли в детстве. Как же она тут очутилась и как ее зовут? А может, все это уже мерещится?
Принесли на кормление детей. У Румии потянуло живот. Она смотрела, как раздают туго запеленутых малышей. Цветастой. Худой с косичкой. Молчаливой женщине в возрасте. Заныла грудь.
– А мой где? – нетерпеливо спросила она медсестру.
– Всех принесут, успеете.
Черноволосая спряталась под одеяло и тихо завыла. Румие хотелось заткнуть уши и зажмуриться. Наконец принесли ребенка и ей. Положили рядом.
Она смотрела на него и вытирала слезы рукавом халата. Глазки припухшие. На щечках красные пятнышки. Из-под пеленки торчат темные волосы. Она легонько прикоснулась носом к его щеке и почувствовала сладкий запах. Сын зачмокал губками, и она дала ему правую грудь. Он потыкался носом, издал что-то вроде мурлыканья и взял сосок. Румия ощутила неприятное потягивание внизу живота, как будто от груди туда тянулась тугая нить и малыш своим посасыванием начал дергать ее. Было больно и светло одновременно: в этот момент они снова стали одним целым.
Покормив сына, она погладила его пальцем по волосам. Оглянулась на черноволосую и тут же прикрыла сына рукой. Устыдилась своего жеста. Черноволосая не смотрела в ее сторону и лежала уставившись в потолок.
Цветастая пихала грудь ребенку, тот не брал. Худая радовалась дочери:
– На мужа похожа! Красивая будет.
– Что в этом опарыше красивого? – хмыкнула Цветастая. – Еще сто раз поменяется.
Детей унесли. Румие хотелось лежать рядом со своим малышом бесконечно. И в то же время был страх: а если она уснет и раздавит его? Нет, все-таки хорошо, что их забирают. Но как они там лежат? А вдруг его уронят? Из левой груди полилось молоко и намочило халат. Она подложила под нее вафельное полотенце и вспомнила, что мама делала точно так же.
После обеда привезли на каталке Раду.
– Сын! – громогласно и энергично заявила она, словно не рожала, а съездила на курорт. – У тебя тоже сын, Румия? Молодец!
– А у тебя? – глянула она на черноволосую. Та отвернулась.
Румия прижала палец к губам и выразительно посмотрела на нее.
– А-а-а, – Рада вздохнула и покачала головой. – Будете мандарины?
– Нельзя ж цитрусовые! – взвизгнула худая с косичкой.
– Той можно! – сказала Цветастая. – Все равно у ней ребенок умер.
Румия вздрогнула.
– Ох, какая ты неприятная женщина! – Рада посмотрела на Цветастую. – Сто процентов даю, муж тебя скоро бросит.
Та фыркнула и что-то забормотала.
Румия захотела в туалет. Поморщившись, она перенесла на пол ноги, села, а когда перестала кружиться голова, встала, опираясь рукой о дужку кровати. Пошла по стенке, чтобы схватиться, если вдруг упадет. Навстречу, как гусыни с отрезанными крыльями, ползли другие роженицы, стараясь не выронить пропитанные кровью пеленки, засунутые между ног.
Во время тихого часа с улицы стали кричать. Рада, отвечая своим, едва не залезла на подоконник. Цветастая орала в форточку:
– Придурок, уже нализался! А сына где? У мамки? Завтра протрезвеешь – приходи.
Румию к окнам никто не звал. Тимур передал молоко с лепешкой, спросил в сообщении, что привезти. Звонили Айка с абикой и Мадина. Папа еще не поздравлял – наверное, обмывал.
– Ты одиночка? – спросила ее Цветастая.
– А? – не поняла Румия.
– Мужа нет?
– Есть, просто он на работе.
– Ох и любопытная ты баба! – сказала Рада Цветастой.
На обходе Шолпан Калиевна внимательно ощупала живот.
– Румия, как ты всех напугала! А я на срочном вызове была, не успела.
Подойдя к черноволосой, стала серьезной.
– Волосы собирать надо, это негигиенично в роддоме. Как вы?
– Пустите меня домой.
– Как я вас отпущу? Рано. Полежать надо. Если все нормально, после выходных выпишем.
– Я не могу, положите тогда отдельно. Здесь детей кормят, не могу на это смотреть. Жүрегім ауырады[161].
– Знаю, жаным, потерпи, некуда, все палаты полные, а к беременным тебя нельзя.
К вечеру черноволосая начала стонать. Рада спала. Цветастая недовольно фыркала. Румия с трудом встала, подошла к черноволосой.
– Тебе плохо?
– Да.
Румия потрогала ее лоб.
– Горячий! Надо медсестру звать.
В коридоре девушка в медицинском халате что-то писала в журнал.
– Все лекарства дали, врача сейчас нет. Ждите.
– Но у нее…
– Идите, женщина. Без вас разберемся.
В палате около черноволосой стояла Рада.
– Пей, милая моя, пей, – она поила ее из кружки. – Что там, придут? – спросила у Румии.
– Нет, сказали врача ждать.
– Ей лекарство срочно надо!
– Врачи лучше знают, а вы бы отошли, – прошамкала Цветастая, уминая печенье. – Вдруг она заразная? В отдельный бокс ее надо.
– Это тебя в отдельный бокс надо! – зашипела на нее Рада.
Через полчаса никто так и не появился. Рада пошла к медсестре.
– Да я вам всю больницу разнесу! – слышался ее крик.
– Пожалуйста, скажите, чтоб не ругалась, – прошептала черноволосая. – Ұят қой[162], они лучше знают.
– Все, я звоню в облздрав! – завопила Рада.
Молоденький врач появился через пять минут. Черноволосую увезли. На ее простыне расплылось красное пятно. Только сейчас Румия вспомнила ее имя: Кызгалдак – тюльпан.
На выписку приехали Тимур с коллегой, Айка, папа и Мадина.
– Что, не ожидала, моя красавица? – обняла она Румию и вручила букет пионов. – Твои любимые. А мы решили сюрприз сделать. Ну-ка, давайте мне эту вкусную булочку! – она повернулась к медсестре, державшей ребенка.
Тимур неуклюже клюнул Румию в щеку, всучил розы. Папа был навеселе, с нелепыми спущенными желтыми шарами, будто украденными по дороге.
– Абика сәлем передает!
Он обнял Румию, а она по детской привычке задержала дыхание. Когда папа подошел к внуку и выпятил губы, чтобы расцеловать, Мадина строго на него глянула и передала младенца от медсестры Тимуру.
– Держи, папаша, свое сокровище!
Раду встречала толпа человек в тридцать с кучей букетов. Они одарили цветами, деньгами, конфетами и шампанским всех медсестер и загрузились в несколько черных машин. За Цветастой приехал суетливый маленький мужичок – она возмущалась, где синий бант, который заранее приготовила. Худую с косичкой увез тихий высокий мужчина. Кызгалдак никто не встречал. Она медленно спустилась по ступенькам и пошла к воротам пешком.
Румия окликнула ее и предложила помочь. Оказалось, та жила теперь в поселке в сорока километрах от Алматы. Коллега Тимура вызвался отвезти ее на автовокзал. Прежде чем сесть в машину, Кызгалдак обняла Румию.
– Рақмет! Сәбидің бауы берік болсын![163]
Румия так и не спросила, узнала ли та ее.