Румия тихо открыла калитку. Жолбарыс не залаял – наверное, заснул. В прошлом году он оглох и грустно ходил по двору, абика его уже не привязывала. Румия отворила дверь на веранду – днем в поселке никто не закрывался, – поставила сумку на пол. На низком столике, на расписном подносе, лежал большой круглый пирог с дыркой, из которой виднелась темная начинка – черемуха или смородина. Значит, абика готовилась к ее приезду. Осторожно войдя в следующую дверь, Румия замерла. Абика стояла перед газовой плитой спиной к входу и что-то помешивала в большой кастрюле. По радио на полной громкости передавался прогноз погоды – в последнее время она тоже плохо слышала. Захотелось, как в детстве, подойти на цыпочках и обнять ее сзади, но Румия не решилась – вдруг испугается. Абика сама почувствовала ее, развернулась и вскрикнула.
Через минуту объятий и охов на кухонном столе появились блинчики с творогом, пирог (все-таки он был с черной смородиной), изумрудное крыжовенное варенье, мягкий желтый домашний сыр, густой каймак, сладкий и жирный жент[117].
– Же, Румия, же! – абика подкладывала то одно, то другое. – Опять похудела! Ну ничего, теперь я тебя откормлю.
– А где Жолбарыс, даже не вышел встретить?
– В лес ушел, травкой лечиться.
Так говорила мама, когда умер прежний пес с такой же кличкой. Маленькая Румия долго ждала его, пока не узнала правду. Теперь она лишь коротко вздохнула.
– Папа как?
– Ермек молодец, не пьет полгода уже, наверное. От Салихи ушел.
Абика по-прежнему отказывалась менять имена на русский манер и, наверное, единственная в поселке называла Свету так, как ту нарекли родители.
– Сам в вашем доме живет. Недавно мне забор починил.
– Слава Богу! Как твоя поясница?
– Ничего, помажу той мазью, что ты привезла, – легче становится. Диплом получила?
– Да. Сейчас покажу.
Румия побежала на веранду, занесла сумку, о которой они совсем забыли, достала темно-красную корочку. Абика надела очки, висевшие на шнурке на груди. Изучила титульный лист, вкладыш с оценками, удовлетворенно кивнула.
– Ай, моя умница! Папа разговаривал с директором школы: мест на биолога пока нет, химиком ты же не хочешь? Может, учителем казахского пойдешь, а то опять некому? Молодые учителя у нас надолго не задерживаются.
Абика налила чай в две пиалушки, в свою положила урюк.
– Не, казахский у нас же как попало вели, – Румия отхлебнула чаю. – А за эти пять лет я вообще все забыла.
– Что ж, в Актобе поедешь? – погрустнела абика.
– Посмотрим.
– Ну ладно, хоть близко: я боялась, в Оренбурге останешься.
– Нет, теперь буду рядом. Пойду сбегаю к папе! – Румия накрыла пиалу ладонью в знак того, что закончила пить, поцеловала абику и вышла на улицу.
Во дворе она подошла к пустой будке, около которой лежали цепь и чугунная форма для выпечки хлеба – в нее Жолбарысу наливали еду. Защипало в глазах.
В родительский двор можно было попасть через карду. За ней были проход с навозными кучами и высокий забор. Здесь нужно было засунуть руку в круглую дыру в железной двери, открыть засов изнутри. Сараи были пустыми, двор – чистым: скот давно не держали. Румия прошла по дорожке среди заросшего огорода. Папа возле дома колол дрова и не сразу ее увидел.
– Румчик! – воскликнул он.
Она обняла его.
– Ой, подожди, я весь грязный, а ты… Ты такая красивая! – он отступил на шаг, залюбовавшись дочерью. – На маму похожа! Не испачкал тебя?
– Да ничего.
– Баню решил затопить, как чувствовал! Все, финиш?
– Ага. Красный.
– Ты у меня самая умная! Хоть поела?
– Конечно, абика меня закормила.
– Я сейчас, уже немного осталось. Подождешь?
Кивнув, Румия стряхнула стружку с пенька, присела и стала смотреть, как папа замахивается топором и рубит поленья на неровные части. Он раскраснелся, работа давалась ему не так легко, как раньше. Смуглая кожа блестела, футболка стала мокрой на груди и под мышками. Пахло свежим деревом. Наконец он закончил и, продолжая дышать тяжело и шумно, опустился на бревно.
– Пап, а электропилой не легче?
– Да, возьму завтра у Берика.
– Как они?
– Нормально. Даша, правда, болеет, вдвое уменьшилась. Говорят, онкология, недолго осталось. Недавно звала меня, снова просила прощения. А кто я такой, чтоб грехи отпускать? Сам наворотил сколько. Я, говорю, не обижаюсь, и Айсулуша давно простила.
Они помолчали. Над бельевой проволокой закружили ласточки.
– Смотри-ка, прилетели! – обрадовался папа. – Их все эти семь лет не было. Хороший знак, Румчик: наверно, тебя встречают. Ой, я же тебе подарок приготовил! – папа заметно заволновался и вытер руки о тряпку, лежавшую на бревне. – Я сейчас.
Он торопливо зашел в дом. Румия хотела пойти за ним, но не решилась. В последний раз, когда она была здесь, ей было слишком тоскливо видеть пустые комнаты, старые вещи. В следующий раз, не сегодня. Надо будет прийти, постирать занавески, вымыть окна и пол.
Папа вышел с белой коробочкой.
– Вот! – он с торжествующим видом оторвал сбоку скотч. – Теперь всегда будешь на связи.
В его руках появился мобильный телефон. Черный, с выпуклыми кнопками, «Нокиа».
– Сотка![118] – выдохнула Румия.
Мадина всегда удивлялась тому, что она радовалась подаркам негромко.
– Я и симку купил, и карту, чтобы пополнять единицы[119]! Давай позвоним кому-нибудь.
– А кому? Мадине?
– Не, в Россию дорого.
– Интересно, у Айки есть телефон? Пап, спасибо!
Румия поцеловала его в запыленную щеку. Папа стоял счастливый. Его устраивало, как она радовалась.
– Ладно, пошли абике покажем.
После обеда абика затеяла беляши.
– Еды же много! – удивилась Румия. – Давай сначала это съедим, а то останется.
– Тесто уже готово.
Абика поставила на стол маленькую железную миску с фаршем и накрытую вафельным полотенцем большую эмалированную, с нарисованными розами – с тестом. Выложив его на посыпанную мукой большую квадратную доску, абика стала месить.
Румия взяла кусок теста: мягкого, податливого, с пузырьками. С удовольствием помяла его и подняла взгляд на портрет, который много лет висел на стене. Там абика сидела с аташкой.
– А сколько вам тут лет?
– Погоди… Это Айсулу уже школу заканчивала, ну да, в тот год приезжал фотограф. Бабай упрямый, ордена не хотел надевать. Значит, мне сорок, ему сорок пять.
– А правда, что он тебя бил?
Абика нахмурилась:
– Мадина опять язык распустила?!
– Расскажи.
Абика отделила кусок от теста и стала раскатывать скалкой. Полученный кружок дала Румие – положить фарш в середку и защипать края.
– А что рассказывать? – ее голос стал тихим, хотя в последнее время она разговаривала очень громко. – Время такое было. Невиноватый он, что его контузило. Мне еще повезло: муж живой, с ногами, с руками. А голова в колхозе и не нужна. Я тебе вот что скажу, Румия, – к ней вернулся обычный голос. – Главное, чтобы муж не пил. Все из-за этого. И мамка твоя несчастная была, и я, и Мадина.
– Дядя Володя разве пил?
– Ну конечно! У него ж золотые руки! Сантехник, столяр, электрик, мог хоть что сделать. Его и споили. Бутылку сунут – он и рад. Но Мадина не Айсулу, сразу его выгнала, как стал много пить. Она и мне в детстве говорила: зачем ты с отцом живешь? Уйди – и будем сами жить. Он ее как любил, пылинки сдувал, а она с детства не такая, как мы.
– А ты что?
– Мне такое даже в голову не приходило! Стыдоба при живом муже отдельно жить. Ну бил, зато защищал. Знаешь, когда меня бригадир плетью стеганул, бабай мой что сделал, – абика раскраснелась. – Кулаком в морду дал! – она рассмеялась. – Больше тот не трогал меня. Бабай так и сказал: только я имею право свою жену бить.
– Ужас.
– А ты вот так, как мамка и Мадина, замуж не выскакивай сразу. Выбирай хорошо. Главное, чтобы не пил. Поняла?
– Да. И чтоб не изменял.
– Это уж от жены зависит. Если ворчать и мужа не уважать, конечно, начнет глядеть на сторону.
– Ты про папу?
Во рту Румии появилась горечь.
Абика сделала вид, что не слышала, докатала круги, достала из духовки чугунную сковородку, поставила ее на плиту, налила растительного масла и зажгла огонь.
В начале августа, отоспавшись и набрав пару килограммов на абикиных угощениях, Румия поехала в Актобе искать работу. Город сильно изменился и казался после Оренбурга просторным и светлым. Многие проспекты и улицы переименовали: Ленина – в Абылкайыр хана, Энгельса – в Братьев Жубановых, Кирова – в Есет батыра. Строились новые здания, хотя дороги во многих местах по-прежнему были с выбоинами. То тут, то там звучала казахская речь вперемежку с русской. Румия смаковала знакомые слова, здоровалась – «саламатсыз ба» (в поселке они говорили старикам «сәлем бердiк», но в городе приветствовали друг друга иначе), благодарила – «рақмет», рассчитывалась в тенге. Казалось, что все вокруг близкие и родные, стоит заговорить – и ей помогут, пригласят домой и угостят бешбармаком.
Первым делом она поехала к Айке, в общагу на улице Сатпаева. Дверь серой пятиэтажки была распахнута настежь. В подъезде воняло подвальной сыростью, а когда Румия поднялась по ступенькам, стало совсем темно. Она включила телефон, пробуя осветить номера комнат. Кто-то кашлянул в углу, и Румия прикинула расстояние до выхода, чтобы сбежать. Но человеку в темноте не было до нее дела. Он тяжко вздохнул и зажег сигарету. Она решилась спросить:
– Не подскажете, где тридцать восьмая комната?
– Екінші қабатта[120], – ответил мужской голос, и Румия пошла обратно на лестницу.
Ей долго не открывали. Наконец послышались глухие шаги, звук ключа, и дверь распахнулась. В проеме стояла заспанная девушка с распущенными волосами.
– Сәлем, Айка здесь живет?
– Угу, – она зевнула и крикнула: – Айка, к тебе!
Румия вошла внутрь. На полу спали несколько человек, накрывшись простынями. Из-под одной из них высунулась лохматая голова. Она обалдело проговорила:
– Румия!
Потом проснулась окончательно и завизжала:
– Подруга моя приехала!
– Ну что так орать, – сказала ее соседка, накрывая подушкой голову.
В комнате обитали четыре девушки, одна собиралась съезжать, поэтому Айка предложила Румие пожить с ними.
Вечером они отправились гулять втроем. Саи́да ходила ссутулившись, резко размахивая руками. Издалека ее можно было принять за парня из-за походки, короткой стрижки и привычки сплевывать. Говорила она отрывисто и грубо – в противоположность Айке, которая постоянно чем-нибудь восхищалась.
На главный проспект Актобе – Абылкайыр хана – пошли пешком. Понемногу темнело, зажглись фонари вдоль тротуарных дорожек, в их свете взгляд выхватывал лица, нарядную одежду, улыбки. Из окрестных кафешек доносилась музыка, тут и там громко разговаривали, смеялись. Худощавый парень, пробегая мимо, толкнул плечом Саиду. Она выругалась:
– Борх!
Парень процедил:
– Шеше́ң![121] – и побежал дальше.
Саида обернулась:
– Эй!
Айка схватила ее:
– Опять хочешь нарваться? Мало было тогда?
– А что он идет посреди дороги? – огрызнулась Саида.
– Да ладно, что внимание на борхов обращать! – Айка взяла ее за руку, и они пошли дальше.
Румия спросила:
– А кто такой борх?
– Аульский, – объяснила Айка. – Бархан, борх. Колхозник!
– И как вы узнали, что он из аула?
– Да их сразу видно!
– Мы же тоже из поселка…
– Ты дура? – сказала Саида. – Мы в городе давно живем. А они говорить не умеют нормально, одеваются чмошно, толкаются. И чуть что – шешең! Да его по роже сразу видно!
– Мамбе́т, – добавила Айка.
Это слово было знакомо Румие. Так на соревнованиях одноклассники обзывали школьников, которые приезжали из дальних аулов и плохо говорили по-русски. Она вспомнила, как сказала: «Мамбет!» при папе про его племянника из аула, когда тот откусил ее мороженое.
Папа тогда вскипел:
– Что ты сказала?
– Я положила и встала за ложкой, а он откусил. У него же свое есть! – обиженно говорила Румия.
– Объясняй нормально. И чтобы я таких слов больше не слышал! Городская тоже нашлась!
В тот раз Румия папу не поняла, но теперь это слово резануло ей слух.
– А ты знаешь, что такое «жынды́»? – спросила Айка, выдернув ее из воспоминаний.
– Сумасшедший.
– А здесь так говорят, когда хотят сказать «круто»! Типа «Соткасы жынды екен!»[122]
Они засмеялись.
Саида сплюнула на асфальт.
– Курить охота!
– У кого бы стрельнуть? – Айка стала оглядываться. – Может, к тем подойдем? – она показала на трех парней, стоявших у стадиона на ярко освещенном месте.
– Ты иди! – кивнула Саида Румие.
– Я не курю.
– Тебе сразу дадут. Пацанам такие нравятся.
Румия посмотрела на Айку.
– Ладно, – махнула та рукой. – Я сама.
Айка достала помаду, накрасила губы без зеркала.
– Кто тут тебя разглядит? – засмеялась Саида.
– Я так чувствую себя увереннее, – Айка направилась к парням.
Саида снова сплюнула. Румия подумала, что, когда устроится на работу, надо будет искать другое жилье.
Айка говорила с парнями уже минут десять. Саида возмутилась:
– Чего она там застряла?
– Идите сюда! – Айка как будто услышала ее и помахала рукой.
Парни были похожи друг на друга, словно братья: коренастые, крупные, коротко острижены. Подойдя, Румия сразу почувствовала запах спиртного и напряглась.
Говорил больше всех Даурен. Когда знакомились, он широко улыбался. Саида взяла предложенную сигарету и закурила.
– Ну, какие планы, девчата? – Даурен приобнял Айку, как старый знакомый. – Поехали с нами! Тачку поймаем, – он показал в сторону.
Айка и Румия переглянулись. Румия помотала головой.
– Куда? – спросила Саида.
– У нас хата свободная есть, посидим, то-се.
Даурен выжидающе смотрел на Румию.
– В принципе, можно, – сказала Саида.
– Сейчас, подумаем, – Айка освободилась от объятий Даурена и взяла Румию за руку. Они отошли.
– Поедем, а что? – уговаривала ее Айка. – Вроде нормальные парни. Спортсмены.
– Ты что, Айк, мы их не знаем! И они пьяные.
– Да ну, совсем немного бухие! Слушай, ну а как ближе знакомиться? Я и так уже год без парня!
– Но это опасно!
– В «Рахат» идти у нас денег нет, а чайками[123] неохота, в прошлый раз чуть не влипли. Ну давай! Если что, сразу свалим.
– Да они выглядят как бандиты!
– Нет, они просто борцы. А сегодня отмечали победу. Ну, Румиюш, Даурен такой классный. И эти двое спокойные. Бояться нечего!
Даурен и второй, самый широкий – Румия забыла, как его зовут, – подошли к ним.
– Ну что вы тут совещаетесь? Едем? – весело спросил Даурен, обхватывая Айку за талию.
– Нет, – сказала Румия и строго посмотрела на Айку. – Давайте просто прогуляемся здесь.
– Мы чё вам, дети, гулять? – резко спросил широкий. – Поехали, говорим.
Румия ущипнула Айку ниже локтя.
– Ладно, вы извините, пацаны, но нас ждут! – мягко сказала Айка, и они с Румией стали отходить.
– Э, я не понял! – широкий схватил Румию за руку.
– Слушай, чё тут раскомандовался, – подошла Саида. – Сказали же, не поедем.
– А ты, мужикастая, можешь валить, – прохрипел парень и крепче сжал Румию.
– Да пошел ты! – голос Саиды не дрогнул.
– Чего?!! – он отпустил Румию и навис над Саидой. – В морду давно не получала?
– Да вы что! – Айка пыталась вырвать подругу. – Даурен, помоги!
– Ладно, Кайра, спокойно! Едем и пьем мировую! – сказал тот, обнимая широкого и отводя его от Саиды.
– Едем! – широкий положил тяжелую руку Румие на плечо.
У нее перехватило дыхание.
– Азамат! – вдруг закричала Айка.
Все посмотрели на двух приближавшихся мужчин, один из которых был в полицейской форме. Он быстро окинул всех взглядом, подольше задержавшись на Румие:
– Какие проблемы?
– Уже никаких! – повеселевшим голосом ответила Айка. – Можешь нас проводить?