Все следующие дни Румия провела с учебниками ботаники и неорганической химии: зубрила термины и формулы, решала задачи, вычеркивала вопросы, которые хорошо знала. Наташа, приехав, тоже зарылась в тетрадки. Алена под музыку строчила мелким почерком шпаргалки – сложенные гармошкой бумажные квадратики.
– Наташ, как думаешь, я нравлюсь Константину Ивановичу? – спросила она, подкрашиваясь перед зеркалом. – То хвалит меня, то придирается. Надену-ка на экзамен юбку покороче. Хотя в длинной у меня карманы большие, там шпоры проще прятать.
– Лучше учи нормально, – Наташа не подняла головы от книжки.
– В мою красивую голову уже ничего не лезет, – притворно-жалобным тоном сказала Алена. – Ну, насчет него я сильно не беспокоюсь. А вот с оргхимом[100] что делать, ума не приложу. Там же эта, – Алена сморщила лицо и сгорбилась, передразнивая преподавательницу. – У нее, наоборот, чем страшнее выглядишь, тем лучше. Но как мою красоту спрятать?
– Слушай, выключи магнитофон. Мешает, – Наташа отвернулась.
– А мне помогает! – фыркнула Алена и демонстративно убавила звук, но самую малость.
Румия заткнула уши и стала повторять параграф.
Иногда казалось, что мозги уже не работают, и она свешивалась с кровати вниз головой, пытаясь запомнить то, что давалось с трудом. Наутро перед экзаменом голова словно пустела, но странным образом за студенческой партой все вспоминалось и изливалось на бумагу таким потоком, что преподаватели прерывали ее, ставя «отл.». Она по несколько раз заглядывала в синюю зачетку и рассматривала оценки. В груди теплой струйкой растекалась гордость.
– Сеитова, ты чё, в натуре все на пятерки сдала? – удивлялся Вовка-матершинник. Он ходил по универу, громыхая железными набойками, и хвастал, что у него не скользит обувь.
– Деревенщина! – шептались, глядя на него, городские девчонки.
Раньше все они смотрели на Румию как на пустое место, но теперь то и дело задавали вопросы по билетам и просили объяснить сложные темы.
– И зачем ты им все говоришь? – психовала Бота. – Все равно они нас за людей не считают.
Румие неожиданно понравилась новая роль, где ее внимательно слушали, и она впервые задумалась, что профессия учителя, возможно, ей даже подходит. Да и темы усваивались лучше, если их пересказывать. Как приговаривала в школе учительница физики: «Так хорошо объяснила, что сама поняла».
В день последнего экзамена, по ботанике, Румию встречала Мадина. Они заранее договорились ехать на автовокзал прямо из универа. Румия с утра притащила с собой сумку с одеждой и подарками для абики с папой и поставила ее у кабинета рядом с баулами приезжих однокурсников, которые, как и она, собирались после экзаменов сразу домой.
– Ну как? – Мадина обдала ее цветочным ароматом духов, когда Румия вышла.
– Пятерка! Митохондрии попались. Вчера, как знала, их повторила.
– Умничка! Я уже и не помню, что это такое.
Они взяли сумку за лямки с обеих сторон и пошли на остановку.
Было не очень морозно, шел легкий снег. Вокруг автовокзала толпился народ. Люди подходили к месту ожидания с табличкой «Актобе», иногда переспрашивали, вовремя ли будет рейс. Мадина в красивом синем пальто, которое делало ее фигуру еще изящнее, рассказывала Румие о романе с военным:
– Тебе надо его увидеть, чтобы понять, как должен выглядеть настоящий мужчина! Какая у него выправка, плечи… Когда он ходит, все на него оборачиваются. И на меня, конечно, тоже! Какая мы пара!..
Румия рассеянно кивала и вертела головой по сторонам, ожидая увидеть Ильгама. Он должен был приехать сегодня утром, и она передала через Алика записку, что уезжает в три. Один раз спутала с ним высокого парня, и у нее екнуло сердце, когда представила, что познакомит его с Мадиной. У него ведь тоже плечи и осанка что надо!
В кармашек въехал большой «Икарус». К автобусу сквозь толпу пробилась женщина с листком, стала отмечать билеты и по очереди пропускать пассажиров на их места. Румия с Мадиной сели спереди, поставили сумки под ноги. Румия стала смотреть в окно. Ильгама не было. Кассирша обошла салон, опять всех пересчитала, отметила что-то в списке и, пожелав счастливого пути, вышла. Автобус наконец тронулся. Завернув за угол, он остановился возле кучки людей. Несколько человек зашли в салон и поехали стоя.
– Безбилетники, – прошептала Мадина. – Заплатят в карман водителю.
Она говорила что-то еще, но Румия не слушала. Уставшая от экзаменов и бессонных ночей, она быстро заснула.
К вечеру прибыли в Актобе и успели на последний автобус в поселок. В салоне Румия со всеми здоровалась и каждому хотела сказать: я еду домой, к абике и папе! Но, кроме Камшат апай, никто не обратил на нее внимания. Та окинула взглядом пальто Мадины и на приветствие Румии громко сказала:
– Папка твой совсем не просыхает!
Румия втянула голову в плечи.
– Эй, эй, потише на поворотах! – прикрикнула Мадина. – Твой, что ли, ангел?
– А ты моего не трогай! – разозлилась Камшат апай. – Городская ш… ш… прошмандовка!
Румия схватила Мадину за рукав, испугавшись, что та вцепится соседке в горло.
– Ха! – сказала Мадина. – Завидуй молча!
И вздернула подбородок, став еще выше и красивее.
Камшат апай, бормоча ругательства и расталкивая пассажиров, перешла в другой конец салона.
За окнами горели огни. Многоэтажные дома быстро кончились, начался частный сектор. Автобус ехал медленно, иногда резко тормозил. Крупная женщина, которая работала в школьной столовой и везла какие-то коробки, на каждой кочке смешно ойкала тонким голосом. Понизу дуло. Румия пошевелила пальцами ног, пытаясь их согреть, потом расстегнула сапоги и потерла ступни.
– Что там у тебя? – спросила Мадина.
– Ноги мерзнут.
– Я еще в универе увидела, какие у тебя тонкие сапожки! Сказала б раньше, я бы свои отдала.
Наконец стали подъезжать к поселку, и Румия в нетерпении заерзала на сиденье. Когда автобус остановился, она схватила сумку и встала в проходе.
– Да куда торопишься, пусть все выйдут, а мы в конце, спокойненько! – сказала Мадина.
Но ждать Румия не могла.
На улице было морозно. Луна весело сопровождала их по пути, а перед домом деликатно замерла, позволяя рассмотреть треугольник крыши, дымящую трубу, светящиеся квадраты окон. Румия дернула калитку, и тут же послышался лай Жолбарыса. Почти в то же мгновение открылась дверь веранды – абика будто стояла за ней и ждала. Румия кинулась к ней, поцеловала в мягкие щеки.
Дома абика не отходила от нее, гладила по спине, волосам, точно желая убедиться, что та цела и невредима. Потом спохватилась, побежала разогревать котлеты с картошкой.
Долго пили чай. Румия рассказывала про экзамены, абика приговаривала:
– Как похудела!
Перед сном Румия ворочалась, вспоминая Ильгама и их последнюю встречу. Наверное, он опоздал или Алик не успел передать записку.
Подошла абика, поправила одеяло, и Румия впервые за долгое время почувствовала себя маленькой беззаботной девочкой.
Папа пришел на следующий день к обеду. Небритый, со впавшими щеками, в куртке с незастегивающейся молнией.
– Румчик, дай на тебя погляжу! – он рассмотрел дочь со всех сторон и как-то неловко, по-стариковски, смахнул слезу.
– Э-эх, – только и сказала Мадина.
Абика налила суп-лапшу, дала ломоть свежеиспеченного хлеба. Папа ел торопливо, Румие стало его ужасно жалко.
– А где ты живешь? В нашем доме?
– Нет, я у Светы, – папа потянулся к куриной ножке и несмело посмотрел на абику.
Та с готовностью пододвинула тарелку с мясом.
– Тоже алкашка? – не удержалась Мадина.
– Ну что ты так некультурно при детях! Она хорошая.
– Видно по тебе! При Айсулу ты хоть и пил, но так не опускался! Погляди на себя!
– Все, все, Мадин, давай не будем, Румчик же приехала, зачем портить настроение.
– Ох, Ермек, цены бы тебе не было, если б не пил!
– Так забери меня в город, – засмеялся папа.
Румия увидела, что у него нет зуба слева. Жалость снова кольнула в груди.
– Завтра на день рождения ко мне придешь? – спросила она.
– Ну конечно, Румчик! Я и подарок приготовил. Да-да, – папа повернулся к Мадине. – Думаешь, я плохой отец? Я свою дочь больше жизни люблю!
На день рождения папа пришел чисто выбритый, с коробкой – и торжественно достал зимние сапоги.
– Вот, тридцать седьмого размера!
– Ты их не стащил? – удивилась Мадина. – Гляди-ка, кожаные, с натуральным мехом!
– Дали за работу, – с гордостью сказал папа. – Я их сразу спрятал.
Он снял куртку и оказался в свежей рубашке. Румия порывисто обняла его.
– Какой ты красивый, папа!
Стол был готов: салатницы с оливье, соленья, вишневый компот в стеклянном графине. На улице хлопнула калитка, затем дверь веранды и, наконец, дверь в дом. Все повернули головы, ожидая, кто войдет.
– Гостей не ждете? – раздался звонкий голос.
– Айка! – вскочила Румия.
В коридоре Айка стряхнула снег с длинного пуховика и вязаной шапки, и Румия расцеловала ее в холодные щеки.
– А я думала, неужели ты пропустишь день рождения! – обнялась с ней Мадина.
Абика указала на стул рядом и укоризненно покачала головой:
– Қызым[101], совсем забыла про нас! Сколько уже не была?
– Аби, я в этом месяце из-за буранов не приезжала!
– Наша Снегурочка! – сказал папа, тряся ее за руку. – Замуж не выскочила там в городе?
– Да что-то прынцы меня шугаются, – ответила Айка, и все рассмеялись.
Мадина внесла дымящиеся манты на большом плоском блюде.
– Хотела бешбармак сделать, Мадина айтты, жоқ[102], давай манты, – стала оправдываться абика.
Румия обняла ее:
– М-м-м, мои любимые.
Абика потрепала ее по плечу:
– Же, жаным, же![103] Совсем похудела!
И строго выговорила Мадине:
– Ермеку почему последнему накладываешь? Он же мужчина!
– Ох, мамка, за всеми бдит! – вывернулась Мадина и подмигнула папе. – Переживает за тебя до сих пор! А за меня – нет.
– Қой![104] – замахала руками абика. – За всех переживаю, аж сердце болит. За Румию больше всех, конечно. Алла бақ берсін![105]
– Ладно, ладно, шучу я, – Мадина встала и подняла бокал с компотом. – Румия, дорогая, с днем рождения!
На следующий день Мадина ушла навестить одноклассницу, а Румия осталась с абикой, засевшей шить корпе из бархата. Когда нить кончалась, абика протягивала иголку Румие, чтобы вдеть новую. Та была задумчивой и слушала абику рассеянно. Снова думала об Ильгаме: ну почему она не оставила ему домашний адрес? Сейчас бы прислал письмо, и все стало ясно. Или не прислал, и тогда было бы еще грустнее.
– Как хорошо, что ты дома, – сказала абика, прикладывая синий отрез к красному, и Румия решительно тряхнула головой, пытаясь отбросить тягостные мысли. – Я сегодня первый раз с осени не просыпалась всю ночь. А то лягу и думаю: как там Румия, не iстеп жатыр екен?[106] Вдруг кто-нибудь обижает, а мы так далеко, – она внимательно посмотрела на Румию, и та улыбнулась, чтобы ее успокоить.
– Все хорошо! У меня там подруги, мы даже бешбармак на Новый год делали!
– Жақсы, – абика взяла квадрат оранжевой ткани. – Этот больше подходит, да?
Румия кивнула.
– Мы с папой хотели, чтобы ты училась в Актобе, как Айка. Близко, домой бы чаще ездила. Но Мадина уговорила, мол, в Оренбурге лучше. Как я потом жалела!
Румия рассматривала лицо с маленьким острым носом, морщинки, ставшие резче, высокий лоб. Седые волосы абика прятала под платок; сегодня надела тот, что привезла Мадина, – зеленый, с блестящими вставками люрекса. Тонкие пальцы проворно всаживали иглу в ткань и вытаскивали с другой стороны.
– Мама мечтала, чтобы ты училась в Казани, – она прошептала что-то по-арабски. – Там, говорят, красиво: мечети, дворцы, большая река.
– А меня всегда спрашивают, не татарка ли я.
Абика улыбнулась.
– Да, ты на мою маму похожа. У нее тоже были зеленые глаза и веснушки.
– А кем ты себя считаешь: казашкой или татаркой?
Абика намочила палец слюной, сделала узелок, отрезала нитку и снова подала иголку.
– Я и казашка, я и татарка, и по-русски вот говорю.
– А почему называешь себя по-татарски, абикой?
Румия вдела нить подлиннее. Абика сморщила нос, просовывая иглу.
– Когда ты родилась, твой папа плакал и говорил, что ты похожа на его маму, а она так и не стала аже. Ну, не знаю, может, это водка плакала. А у меня так сердце защемило. Без отца ведь ребенок полусирота, а без матери сирота, – у абики блеснули слезы, а Румия стала наматывать нитку на палец, пока он не побелел. – И я тогда сказала, пусть я буду абика. Уступила ей место.
– Кому? – не поняла Румия.
– Родной твоей аже.
– А ты не родная?
– У казахов родной считается бабушка со стороны отца.
– Странно.
– Ну, раньше так было: дочка в доме гость, вышла замуж – и, может быть, никогда ее не увидишь. А дети сына всегда рядом. В общем, тогда я решила так.
Абика посмотрела на недоделанное корпе, оценила и вроде осталась довольна.
– Папа твой добрый, просто слабый. Мужчины, они такие – с виду сильные, а трудностей не выдерживают. А женщина вытерпит все; казахи говорят, әйелдің қырық жаны бар – у женщины сорок душ. Ладно, заболталась я, давай тесто на бауырсаки поставим.
Абика легко для ее возраста встала, свернула ткани, сложила в сундук, иголку с нитками убрала в резную шкатулку, и они пошли в кухню.