После своего успеха в экзаменационном спектакле Вацлав усердно занимался науками и был переведён в 4-й класс. Томаш был доволен, что про его сына написали в газетах и прислал немного денег, а также сообщил, что заключил хороший контракт и, что Элеонора с детьми может поехать на лето в Дудергоф, потому что он будет своевременно присылать деньги каждый месяц.
Броня с Вацлавом радостно достали свою книгу о Санкт-Петербурге и его окрестностях и разглядывали виды Гатчины и Петергофа, мечтая, как будут осматривать их парки и дворцы.
Квартира, в которой Нижинские жили на Гагаринской улице, была сырой, холодной и мрачной, и поэтому перед отъездом в Дудергоф Элеонора сняла другую квартиру на Николаевской улице, в доме 16, в хорошем районе недалеко от Невского проспекта. Новая квартира находилась на первом этаже большого дома и выходила окнами во внутренний двор. Чтобы сохранить квартиру до августа, за неё пришлось заплатить заранее.
В Дудергофе семья поселилась в том же крестьянском доме, что и в прошлом году. После того, как мать заплатила за аренду новой квартиры, крестьянского дома, перевозку мебели и вещей, летнюю одежду для детей (Вацлаву купили три белые крестьянские рубашки-косоворотки) — денег почти не осталось, но все надеялись, что отец скоро пришлёт их, как он и обещал. Но поездки в Гатчину и Петергоф пришлось отложить до лучших времён.
Этим летом Нижинские были единственными отдыхающими в деревне. Но там круглый год, по состоянию здоровья, жил бывший хорист Мариинского театра с женой и дочерью. Вацлав очень быстро подружился с артистом и почти ежедневно навещал его. Артист был болен туберкулёзом и обычно лежал в гамаке в саду или сидел в кресле на террасе. Вацлав сидел рядом с ним и слушал его рассказы об операх, композиторах, дирижёрах и художниках. Вацлаву нравились рассказы о театре, но он был очень опечален болезнью своего друга. Вацлав боялся, что артист скоро умрёт (что и произошло следующей зимой). Иногда, чтобы отвлечь его, Вацлав приносил свою итальянскую мандолину и играл мелодии из опер.
Взрослея без отца, Вацлав очень тянулся к взрослым мужчинам. Ему не хватало мужского влияния, человека, который был бы авторитетом для него. Вацлав тепло отзывался обо всей этой семье. Жена певца была учительницей, а их дочь, которая была старше Вацлава, училась в старших классах. Они были культурной и образованной семьёй, и Вацлав любил навещать их по вечерам, когда все собирались вместе и читали вслух Достоевского, Толстого, Тургенева, Пушкина, Гоголя и книги других писателей из большой библиотеки их дома. Также Вацлав приносил книги для чтения и для Брони. Белыми ночами она читала произведения Достоевского и на всю жизнь осталась преданной поклонницей этого великого писателя, наряду с Толстым и Пушкиным. Кроме того, в семье новых друзей Вацлав научился играть в шахматы и виртуозно всех обыгрывал.
Шли дни и жизнь Нижинских в Дудергофе становилась всё тяжелее. Деньги почти закончились, а отец так ничего и не прислал. Сначала у них ещё были продукты, которые мать купила в начале каникул: макароны, рис, гречка, но и эти запасы заканчивались, а чтобы купить чай, сахар, соль, спички, денег не осталось. В Санкт-Петербурге они могли бы продать что-нибудь или заложить, но в Дудергофе у них не было ничего, даже денег на билет на поезд, чтобы вернуться обратно в город.
Элеоноре пришлось одалживать у хозяев их дома картошку, молоко, яйца. У пекаря брали в долг хлеб. Вацлав и Броня собирали грибы и жёлуди в лесу. Грибы мать жарила, а из желудей варила «кофе». Никогда ещё они не жили в подобной нищете. У них не было ни рыбы, ни мяса. Элеонора приходила в отчаяние, так как понимала, что растущим детям нужно хорошо питаться. Призрак голода, который всегда преследовал её, начинал становиться явью.
От Томаша не было не только денег, но и известий — на письма он не отвечал. Мать с детьми решили, что с отцом случилось что-то ужасное. (Позже он написал им, что сломал руку и лежал в больнице, что, скорее всего, было ложью, памятуя о якобы сломанной ноге три года назад. В любом случае в эти годы Томаш только как балетмейстер зарабатывал не менее 400 рублей в месяц. Это были огромные деньги и бездействие в течение нескольких недель не могло стать причиной тому, чтобы бросить семью без средств за городом, тем более, чтобы не отвечать на письма своих голодных детей. Поистине — Томаш Нижинский был редким подлецом — бездушным и жестоким).
Больше всего Вацлава и Броню заботило, смогут ли они вернуться в Петербург, но матери они об этом не говорили, чтобы не усугублять её отчаянное положение ещё больше. Вацлав стал искать пути выхода из сложившейся ситуации. Сначала он придумал, что пойдёт в город пешком, и там как-нибудь заработает денег. Но от этой идеи пришлось отказаться, как от нереальной. Затем он решил, что будет ловить рыбу и кормить всю семью. Вечером он копал червей, а рано утром отправлялся рыбачить на большое Дудергофское озеро рядом с железнодорожной станцией. К полудню он возвращался усталый, голодный и разочарованный, и рыбы в ведре не было. Озеро питалось подземными источниками и было ледяным и, вполне возможно, что в нём водилось мало рыбы. Когда не удавалось хоть что-то поймать, Вацлав подолгу плавал в ледяной воде, но никогда не признавался об этом матери. Дудергофское озеро рядом с железнодорожной станцией. Берег, где рыбачил Вацлав. Старинная открытка, начало 1900-х годов
Спасение пришло неожиданно. Подруга детства матери и бывшая артистка Варшавской оперы приехала навестить их в Дудергофе. С собой она привезла много прекрасных гостинцев: ветчину, колбасу, сосиски, сыр, сало, шпроты, конфеты. Спасительница побыла у них несколько дней, большую часть времени проводя в разговорах с Элеонорой, а уезжая, оставила им несколько рублей.
Каждый год близ Красного Села проводились летние военные манёвры, в этом году они были в Дудергофе на большом поле между двумя деревнями. Царь Николай II присутствовал на этих манёврах и часто проезжал верхом совсем рядом с домом, где жили Нижинские, а иногда даже шёл пешком со своими офицерами. Манёвры были настоящим событием, и по этому случаю Вацлав надел свою синюю парадную форму с золотыми лирами и царской короной на воротнике, чтобы можно было подойти поближе и наблюдать за всем, как можно внимательнее. Солдаты с винтовками залегли по обе стороны дороги и стреляли друг в друга холостыми. Вацлав бесстрашно передвигался по улице в промежутках между выстрелами. Артиллерия гремела совсем близко. Вацлав вышел прямо на большое поле, близко к центру манёвров, где была длинная очередь из пушек, и смотрел, как из них стреляют.
Прямо на окраине их деревни установили палатку для Царя, а рядом поставили длинный стол. Поскольку Вацлав был в форме ученика Императорского Театрального Училища, видимо, Царь узнал его, поэтому ему и Броне позволили подойти близко к палатке, чтобы можно было понаблюдать за происходящим. Вокруг стола собрались Царь и его свита из генералов и других офицеров, все они изучали карту местности. Вечером у палатки играл духовой оркестр. Царь одобрительно аплодировал, и все присоединялись к аплодисментам, а Вацлав и Броня хлопали громче всех, так как узнали дирижёра из Мариинского театра. Манёвры закончились.
Из дневника Императора Николая II: «1905 год. 1-го августа. В 9.20 утра отправились на моторе кн. Орлова в Красное Село — прямо на Кавелахтские высоты. Отсюда мы наблюдали за стрельбою из 50 скорострельных орудий по особо выработанному плану. По окончании стрельбы объехал части артиллерии…».
Высшие военные чины во время смотра войск около царской палатки. Начало 1900-х годов
Элеонора до последнего надеялась, что Томаш пришлёт денег, и только к концу лета, преодолевая гордость, написала своей сестре письмо о своём бедственном положении, в которое она попала с детьми. Сестра прислала небольшую сумму, но этого как раз хватило, чтобы вернуть долги хозяину дома и купить обратные билеты на поезд в Петербург.
После возвращения в город мысли о будущем сильно беспокоили всю семью. Где взять средства к существованию, на что жить дальше?
По-видимому, к этому периоду, когда они были в отчаянном положении, относится эпизод, который Вацлав пронзительно и образно описал в своём Дневнике: «У нас не было хлеба. Мать пошла в цирк Чинизелли, чтобы заработать немного денег. Мать стыдилась такой работы, ибо она была известная артистка в России. Я понимал всё, будучи ребёнком. Я плакал в душе. Моя мать тоже плакала. Я один раз не выдержал и побежал к Бурману, моему другу, его звали Анатолий, он теперь женат на Клементович. Я побежал к его отцу и рассказал, что моя мать страдает от денег. Тогда его отец (пианист) сказал мне, чтобы я пошёл к управляющему императорских театров в Петрограде. Я побежал. Мне было всего 14–15 лет. Управляющего звали Дмитрием Александровичем Крупенским. Директор был Теляковский. Государь был Николай Второй. Я любил театр. Я пошёл в контору. Когда вошёл, испугался, ибо увидел сухие смеющиеся лица. Я вошёл в комнату, где сидел Крупенский. Он носил чёрную бороду. Я его испугался, ибо я боялся бороду. Я дрожал, как осиновый лист. Я не хотел ему ничего говорить. Я молчал. Крупенский и другие чиновники стали смеяться. Я задрожал ещё больше. Я дрожал, а все смеялись. Крупенский меня спросил, что я хочу, тогда я ему сказал, что мне надо 500 рублей для уплаты долгов моей матери. Я узнал эту цифру случайно. Я не думал, что говорю. Я дрожал. Я встал. Я почувствовал лица скучные. Я ушёл. Я бежал скоро, задыхаясь. Крупенский и чёрная борода гнались за мною. Я бежал. Я кричал про себя: „Я больше не буду, я больше не буду“. Я плакал в душе, но слезы не выходили. Я знал, что если я приду к моей матери, то она меня поймёт, а поэтому побежал к ней и рассказал ей обо всём. Я не умел врать. Когда я начинал врать, я дрожал, как осиновый лист. Я был листом Божьим».
В итоге Нижинские решили отнести в ломбард свои личные вещи. Броня предложила заложить мандолину Вацлава. Несмотря на то, что Вацлав очень дорожил своей мандолиной и очень любил играть на ней, он безропотно тут же отдал инструмент матери. Мандолина была украшена бабочкой, инкрустированной черепаховым панцирем и перламутром. На грифе был выжжен знак итальянского производителя. У неё был красивый футляр, обшитый малиновым бархатом. Вацлав долго копил 25 рублей, чтобы купить её. В ломбарде за неё дали 15 рублей. Ещё заложили серию книг в красивых красных переплетах с золотым декором: «Дэвид Копперфильд» Диккенса, «Дон Кихот» Сервантеса, «Двадцать тысяч лье под водой» Жюля Верна, сказки Андерсена, рассказы Немировича-Данченко и другие. За книги дали 5 рублей. Общая сумма в 20 рублей была настоящим богатством.
Старинная итальянская мандолина, похожая на ту, которая была у Вацлава Нижинского
Настало время возвращаться в Училище. В первые же выходные Вацлав принёс столько домашних заданий, что даже пожаловался: «Они задали нам так много уроков, что невозможно успеть сделать всё». Больше всего он переживал из-за необходимости писать сочинение: «Как я провел лето». «Что я могу написать? Как мы сидели без денег и гадали, что с нами будет?».
Броня предложила помочь Вацлаву, пока тот будет готовиться к урокам истории, географии и французского. Она вспомнила, как Вацлав рассказывал ей, как ходил на рыбалку. «Ранним утром, на рассвете, я шёл по дороге к озеру с удочкой на плече, между полями созревающей ржи. Пока я шёл, я погрузился в мысли о будущем и забыл обо всём. Лёгкий туман окутывал землю, мне казалось, что я иду в облаке. Внезапно всё озарилось солнцем. Поднялся лёгкий ветер, и всё поле с высокой рожью начало раскачиваться и колыхаться. Колосья гнулись под ветром, словно бежали впереди меня. Они набегали как волны на широкой водной глади. Вдруг я опомнился и быстро зашагал к озеру». Вот такое сочинение, основанное на рассказе брата, и написала Броня. Вацлав был очень доволен и переписал всё в тетрадь своим красивым изящным почерком. Он получил высший балл от своего учителя русского языка за это сочинение. Больше у Вацлава не возникло таких трудностей, и он весь год получал хорошие оценки за учёбу.
Интересно, что ни один биограф Нижинского не упустил этот эпизод и все они, как один, написали, что в годы учёбы уроки за него делала сестра, так как сам он был неспособный. При этом никто не заметил, как Вацлав, который якобы «был косноязычный и не мог связать двух слов», поэтично и тонко описал сестре красоту природы и свои чувства по дороге на озеро. Насколько он был глубоко и тонко чувствующим человеком, тогда ещё совсем мальчиком 16-ти лет.