Каждый, кто хоть немного интересовался личностью Нижинского и хотя бы немного читал о нём, знает, что в школе он учился очень плохо, совершенно не успевал по общим предметам, не обладал ясностью мысли и был буквально слабоумным, так как вообще был неспособным к обучению. Вера Красовская, историк балета, в своей книге «Нижинский» пишет: «Учителя считали, что мыслей (у него) и вовсе нет». Некоторые биографы (Петер Оствальд, например) идут ещё дальше и пишут, что Нижинский был дислектиком с признаками аутизма, что он плохо читал и писал. Эти утверждения — абсолютная ложь, они не имеют ничего общего с исторической правдой.

Ещё будучи школьником Вацлав очень любил читать, но часто на чтение времени в школе не хватало. И иногда он сказывался больным, чтобы ему разрешили остаться в постели. «Я читал всегда утром и днём. Я понял, что чтение есть работа. Я в школе запирался, притворяясь больным для учения. Я лежал и читал. Я любил читать лёжа… меня все считали за больного». И тогда Вацлав целый день читал «проглатывая» книги. К своим 18-ти годам он уже прочитал почти всего Достоевского, который был его любимым писателем, так же, как и Лев Толстой.

Из Дневника Вацлава Нижинского: «Я читал Достоевского проглатывая. Проглатывание было великое. Я читал „Идиота“ в 18 лет и понял его значение. Я хотел быть писателем и изучал неумело рукопись Достоевского. Я изучал Гоголя. Я переписывал Пушкина, думая, что если я буду писать, копируя, то я научусь писать стихи и романы, как Пушкин. Я переписывал много, но почувствовал, что всё это глупости, и бросил».

Что касается способности к письму, то Вацлав обладал прекрасной письменной речью и хорошей грамотностью (в отличие от того же С. Лифаря, который писал с ужасными грамматическими ошибками, и он же обвинил Нижинского в умственной отсталости), что подтверждают сохранившиеся подлинники его писем, о которых я расскажу позднее. У него был хороший ровный почерк, а при необходимости он мог писать изящным каллиграфическим стилем (впрочем, в царской России этому всех обучали в школе), и по чистописанию у него всегда были высшие балы. То есть, как видим, трудностей с чтением и письмом Нижинский не только не испытывал, а даже имел большую тягу к этому.

Вацлав Нижинский говорил, читал и писал на русском языке. Из Дневника: «Я получил в награду за хорошее ученье евангелие. Оно было написано по-латыни и по-польски. Я очень плохо говорил и читал по-польски. Если бы мне дали евангелие на русском языке, я бы понял легче. Я начал читать и бросил. Достоевский мне давался легче».

Кроме того, Нижинский, видимо, обладал хорошо развитым пространственным мышлением, так как у него были большие способности к геометрии. Чтобы убедиться в этом, достаточно взглянуть на его поздние рисунки, которые он рисовал от руки без циркуля. Видимо, его мелкая моторика была так же уникально развита, и его мозг в совершенстве управлял всем его телом, включая мельчайшие мышцы, связки и суставы. Ещё можно упомянуть о необычных врождённых музыкальных способностях Вацлава, благодаря которым он мог играть на любых музыкальных инструментах на слух, без обучения.

Рисунки Вацлава Нижинского

В то же время у Нижинского действительно были некоторые проблемы с учёбой, особенно в раннем школьном возрасте, как и у многих гиперактивных детей, особенно мальчиков. Бронислава так описывает неуёмную энергию своего брата: он бегал по коридорам, катался на перилах, раскачивался на дверях. Дома он использовал паркет как каток — натирал пол воском и катался на рёбрах подошв, как на коньках, пролетая весь коридор. Упёршись ногами и руками в стены коридора поднимался до самого потолка. Для развития силы кистей рук он постоянно сжимал и разжимал твёрдый литой резиновый мячик.

Но в случае Нижинского гиперактивность была связана с ранним проявлением его уникальных способностей к танцу. Также гиперактивность Вацлава, возможно, была связана с врождённой амбидекстрией. Свою гипотезу, что Нижинский от рождения был амбидекстром, так как был симметрично развит и не имел ведущей стороны, я подробно описала в последней главе этой книги.

Но давайте рассмотрим этот вопрос шире.

Общеизвестно, что очень многие гениальные и талантливые люди плохо учились в школе. Даже некоторые нобелевские лауреаты. Обычно этот факт в биографиях этих людей преподносится только как доказательство их нестандартного мышления, как протест против косности стандартного образования, основанного на зубрёжке, против системы, которая подавляет индивидуальность. Таких примеров очень много. Плохо учились в школе Лев Толстой, Чехов, Циолковский, Бетховен, Черчилль. Ужасно учились Рудольф Нуреев (причём в обычной школе, не балетной), Михаил Барышников, Александр Вертинский и многие-многие другие, но ведь никто не унижает их за это. В своих автобиографиях они даже немного бравируют этим фактом, а их биографы не делают из этого вывод, что они были умственно отсталыми.

Но только не в случае с Нижинским! Каждый биограф посчитал своим долгом унизить и пнуть Вацлава за якобы плохую учёбу в школе, да побольнее. Унизительные заключения биографов подхватили сотни балетоведов, лекторов и авторов бесчисленных статей, рассеянных по просторам интернета. И вот Нижинский парит в Вечности с клеймом на лбу «Я ПЛОХО УЧИЛСЯ». Но даже если это и было так, то при его уникальном Гении, единственном в своём роде в истории, это было бы совершенно нормально, это никак не умаляло бы его как великого творца. Но самое удивительное, что это было не так!

В этой своей книге я публикую все школьные ведомости Вацлава Нижинского за все его годы обучения в Училище, а также ведомости некоторых его соучеников для сравнения, как неопровержимые доказательства. Эти уникальные документы я обнаружила в архиве, где они лежали более ста лет, и ни один человек не заинтересовался ими за это время. Никому, кроме меня, эти документы оказались не нужны. В моей книге они впервые увидят свет.

Из этих ведомостей мы можем сделать вывод, что Вацлав Нижинский учился неровно — у него были очень высокие оценки по специальным предметам: танцам, музыке, рисованию, чистописанию и средние по общеобразовательным. Но чем старше он становился, тем выше становились его оценки. Так же, как и по поведению. Но, как бы неровно не учился Вацлав, документы показывают, что он всегда учился лучше многих своих одноклассников, даже тех, кто смеялся над ним, называя «тупицей». И лучше тех, кто оставил свидетельства потомкам, что Нижинский был «совершеннейшим идиотом», как Фёдор Лопухов, например.

За время обучения в Училище Нижинского дважды оставляли на второй год, так же, как и других его одноклассников, так как практика оставлять на второй год была самой обычной. В первый класс принимали детей возрастом от 9-ти до 11-ти лет. Курс обучения составлял 7 лет (2 подготовительных класса и 5 основных). Но учеников выпускали из Училища не ранее, чем им исполнится 17 лет. Брониславу оставили на второй год в выпускном классе, хотя она хорошо училась, но ей было только 16. В любом случае Вацлав учился бы не менее 8-ми лет, так как поступил в Училище, когда ему было только 9 лет.

При этом не надо забывать, что это была балетная школа с напряжённым расписанием, о котором я уже подробно писала. Вот, как пишет Бронислава: «Сколько сложностей у нас возникало из-за постоянного участия в спектаклях. В интернате мне приходилось использовать каждую минуту свободного времени для приготовления домашних заданий. И всё равно времени не хватало. Уроки кончались в пять, в шесть часов был ужин, а в половине седьмого нас уже увозили в театр. Иногда спектакли заканчивались в половине первого ночи. Когда, разгримировавшись, мы голодные и усталые возвращались в интернат и, поужинав, ложились спать, было уже два часа ночи. На следующий день репетиции часто спасали нас от занятий, но мы пропускали объяснения учителей. Вацлав был занят в спектаклях очень часто, что не могло не отражаться на его успеваемости».

Но, в итоге Вацлав Нижинский окончил Санкт-Петербургское Императорское Театральное Училище со средним баллом 11 и с похвальным листом. За хорошую учёбу он был награждён богатым изданием Евангелия на польском языке, собранием сочинений Достоевского и денежной премией размером в 200 рублей.

«По постановлению Конференции Императорского С-Петербургского Театрального Училища дать сей похвальный лист воспитаннику оного Училища Нижинскому Вацлаву за успехи: очень хорошие в науках и отличные в балетных танцах. С-Петербург, Мая 20 дня 1907 года. Инспектор И. Мысовский»

Диплом был вывезен из России матерью Вацлава, Элеонорой Нижинской, сложенным в несколько раз на груди под одеждой в 1921 году во время шестинедельного переезда из Киева в Париж через Польшу по территориям, охваченным гражданской войной. Узнав о болезни Вацлава, Элеонора и Бронислава с двумя маленькими детьми совершили опасное путешествие, чтобы встретиться с Вацлавом. Возможно, это единственный документ Вацлава, который им удалось вывезти из революционной России. Скорее всего тысячи писем, которые Вацлав написал своей матери за несколько лет своей работы в «Русских балетах» (он каждый день вечером обязательно писал ей письмо) сгинули в пламени революции.

Оригинал похвального листа хранится в Лондонском музее Виктории и Альберта.

Интересно, что когда я предъявляю этот похвальный лист, как доказательство истинного положения дел, сегодняшним действующим балетоведам, которые читают лекции, проводят экскурсии, пишут статьи, ведут блоги, и которые никогда не забывают донести до своих читателей, что Нижинский был плохо обучаемый, а поэтому малограмотный и необразованный, они отмахиваются от меня и заявляют: «Да какая разница, как он учился! Кому это интересно!». Действительно — неинтересно, ведь репутацию они ему уже создали.

* * *

А теперь давайте ещё раз вспомним клеймо Вацлава «Я ПЛОХО УЧИЛСЯ», с которым он навечно остался в памяти потомков. Возникают ли у вас вопросы к биографам, уважаемые читатели? Вопросов, конечно, много. Но есть и ответы. Разумеется, что всё это возникло не на пустом месте. Так как фактически все, кто входил в ближайшее окружение Дягилева, оставили о Вацлаве Нижинском нелицеприятные воспоминания.

Именно благодаря кругу Дягилева, Нижинский вошёл в историю как недалёкий, неотёсанный и необразованный. Об этом написали все: Бенуа, Нувель, Стравинский, Лифарь (со слов Дягилева) и другие. При этом надо понимать, что Нижинский попал в общество Дягилева почти сразу после окончания школы-интерната. Вацлав совершенно не знал жизни, так как учился в закрытом учреждении, и в старших классах месяцами не приходил домой даже по выходным. По природе своей он был очень застенчивым, совестливым и скромным человеком. И у него не было отца, который мог бы помочь ему адаптироваться к взрослой жизни. Все члены общества Дягилева отнеслись к появлению Вацлава среди них с большим высокомерием, несмотря на то, что они были старше его на 10–20–30 лет, и только Стравинский был старше на 7 лет, что тоже немало. Большинство из них не только годились по возрасту Вацлаву в отцы, но уже были очень известными и признанными в России деятелями культуры, как Александр Бенуа, например, но это не мешало им открыто проявлять свою надменность по отношению к юному Гению.

А гениальность этого беззащитного (вообще без какой-либо защиты) и доверчивого мальчика была настолько явной, что не осознавать её было невозможно. Они все прекрасно видели уровень дарования Нижинского и, будучи людьми умными и талантливыми, очень быстро поняли, что его уникальный Дар можно использовать в своих целях. Ведь именно после того, как Дягилев увидел Нижинского на сцене Мариинского театра в балете «Павильон Армиды» 25 ноября 1907 года, к нему и пришла идея везти русский балет в Европу. Вот как описывает Александр Бенуа реакцию Дягилева: «Сережа Дягилев стал душить меня в объятиях и в крайнем возбуждении кричал: „Вот это надо везти за границу!“».

Дягилев понял, что если поставить феноменальный Гений Нижинского в центр, а вокруг собрать лучших композиторов, художников, хореографов, танцовщиц и танцовщиков, то можно совершить революцию в истории балета. Буквально сместить земную ось. С этим можно ехать завоёвывать Европу, а затем и весь мир. Да, балет это коллективное искусство, но без Нижинского этого сделать было невозможно. Чтобы перевернуть сознание европейцев, Дягилеву нужна была сенсация. И этой сенсацией был Нижинский! Никакой другой сенсации у него никогда не было. Ни до встречи с Нижинским, ни после разрыва с ним. Нижинский действительно был феноменом.

Кроме делового интереса, который испытывал Дягилев к Нижинскому, он ещё имел к нему и личный интерес. О том, какие ловушки, средства и силы пришлось использовать Дягилеву, чтобы заполучить Вацлава и в этой области, я буду писать позже очень подробно.

Сейчас давайте вернёмся к окружению Дягилева. Люди этого круга, понимая недостижимый уровень природной гениальности юного Нижинского, стали бояться за свои собственные пьедесталы с одной стороны, а с другой, что они могут упустить Нижинского, что кто-то другой может предложить ему хороший контракт, например, в Америке. Чтобы этого не случилось, они начинают с высоты своего возраста и положения всячески унижать Вацлава, относясь к нему как к мальчишке-неучу и внушая ему, что он просто необразованный дурачок, что без них он пустое место. Его собственная низкая самооценка, которая сформировалась за многие годы унижений, через которые он прошёл в Училище, когда завистливые одноклассники глумились над ним, была очень на руку Дягилеву и всем его соратникам. В то время Вацлав ещё совершенно не понимал своей собственной ценности. Он пишет: «Будучи ещё в школе, я уже выступал как первый танцовщик. Я не понимал, почему мне дают танцевать такие роли».

Но ведь совершенно понятно, что у 18-ти летнего Нижинского после окончания балетного училища вряд ли мог быть диплом об окончании юридического факультета университета. (Хотя недавно довольно известный балетный критик и историк балета заявила мне, что поверит в то, что Нижинский был интеллектуалом только в том случае, если я предъявлю доказательства, что он был золотым медалистом и тут же поступил в Университет). Но благодаря окружению Дягилева — всем этим учёным мужам, у Вацлава развился комплекс неполноценности по этому поводу, и в своём Дневнике он оправдывается, что у него нет университетского образования. Он пишет: «Я учился в двух школах Петербурга, где мне дали достаточное учение. Я не нуждался в университете, ибо мне не надо было знать столько. Я не люблю университетов, потому что они занимаются политикой. Политика есть смерть».

И разумеется, что на тот момент у Вацлава ещё не было обширных знаний в искусстве, в живописи, так как во время учёбы в балетном училище, из-за крайне бедственного положения семьи, у него не было возможности путешествовать и изучать мировые шедевры. Даже в Эрмитаж ему не удавалось ходить чаще, чем хотелось бы, из-за закрытого типа обучения и больших нагрузок у будущих артистов балета. Но после общения с уважаемыми, взрослыми, известными, талантливыми мужчинами, которые составляли в то время цвет культурного и интеллектуального общества Петербурга (к которым Вацлав тянулся и полностью доверял), дело дошло до того, что он сам поверил в свои скудные умственные способности. То есть он буквально боялся открыть рот в присутствии этих учёных мужей, учитывая ещё и его природную застенчивость. Сегодня это назвали бы психологическим абьюзом.

Из воспоминаний Александра Бенуа: «Юноша (Нижинский) редко открывал рот для разговора, краснел, путался и замолкал. Да и то, что он всё же иногда издавал, решительно ничем не выделялось от тех нескольких простецких речей, которые можно было слышать от его товарищей. Даже когда позже Нижинский под ревнивой опекой Дягилева понабрался кое-каких мнений по общим вопросам и кое-каких сведений по искусству и решался иногда их высказывать, всегда получалось нечто тусклое и сбивчивое. Дягилев конфузился за приятеля, а тот понимал, что ему лучше вернуться к молчанию».

Из Дневника Вацлава Нижинского: «… Дягилев понял моё значение, а поэтому боялся, что я уйду от него, тогда ещё я хотел убежать… Дягилев понял, что меня надо воспитывать, а поэтому надо, чтобы я ему поверил. (Что) у меня ум был очень маленький… Я ничего не говорил, ибо чувствовал, что Бакст с Дягилевым думают, что я мальчишка и поэтому не могу сказать своей мысли… Стравинский думал, что я мальчишка глупый, а поэтому говорил с Дягилевым, который одобрял все его затеи. Я не мог говорить, ибо я считался мальчишкой… Я пришёл к убеждению, что лучше молчать, нежели говорить глупости. Дягилев понял, что я глуп, и мне говорил, чтобы я не говорил… Дягилев любил показать, что Нижинский его ученик во всём…».

Из воспоминаний Брониславы Нижинской: «Весь прошлый год Вацлав был постоянным участником встреч в квартире Дягилева недалеко от набережной Невы, где обсуждались планы Русского сезона в Париже. На этих собраниях председательствовал сам Дягилев, такой выдающийся и всезнающий, а вокруг него сидели великие художники Бенуа, Бакст, Рерих, Головин и Коровин, музыканты и композиторы Глазунов и Черепнин, известные режиссеры Мейерхольд и Санин, и, конечно, большой друг Дягилева — Вальтер Нувель, знаток музыки. Из числа балетоманов были Безобразов и Светлов, а также секретарь русского посольства в Париже князь Аргутинский-Долгоруков. Можно сказать, что на этих встречах Вацлава окружала элита петербургской интеллигенции.

Мало того, что все они были старше Нижинского, но уже и получили собственное признание. Юный Нижинский высоко ценил предоставленную ему привилегию быть принятым в Дягилевский художественный кружок. Его больше не окружали известные спортсмены из спортивного мира князя Львова. Теперь он был в другом мире — в мире искусства. Вацлав пришёл к выводу, что это единственный мир, где он мог бы жить — только среди художников.

Однако Вацлав не был с ними в таких же равных дружеских отношениях, как они были между собой. Он предпочитал оставаться в стороне и молчать, вместо того, чтобы участвовать в их дискуссиях или разговорах, хотя он жадно слушал и впитывал всё, что могло помочь ему совершенствовать его искусство. На следующее утро, полный энтузиазма, он рассказывал мне в мельчайших подробностях то, что узнал. Я чувствовала, как глубоко он воспринимал всё услышанное и увиденное у Дягилева. Много раз он высказывал мне своё собственное мнение и комментарии, которые он сделал бы, если бы только он выступил на собрании. Но среди именитых товарищей Дягилева юный Нижинский застывал и не мог преодолеть своей робости. Он не вёл себя как знаменитый артист. Он не осознавал, что добился славы своим собственным талантом и что он невероятно велик в своем искусстве.

До знакомства с Дягилевым Вацлав был совсем другим человеком. Раньше он был беззаботным и раскованным. Я много раз видела его в труппе артистов балета, драмы или оперы, на небольших светских мероприятиях. Он всегда вёл себя свободно и непринуждённо, и особенно пользовался популярностью у молодых барышень.

По натуре Вацлав был чрезвычайно чутким и гордым. Он был бы очень расстроен, если почувствовал, что допустил малейшую ошибку, и чувствовал бы себя смущённым в течение нескольких дней после этого. Вацлав всегда был добрым и скромным, а потом, когда он добился славы, стал сдержанным и закрытым, но он никогда не принимал заносчивого вида знаменитости».

Это описание положения Нижинского в кругу Дягилева по времени относится к подготовке второго сезона Русских балетов в Париже. То есть Вацлав уже второй год находится в обществе «элиты петербургской интеллигенции». При этом сам Вацлав уже очень знаменит. Он уже имел фантастический успех у парижской публики в первом сезоне. Как описывает та же Бронислава: «Нижинский стал настоящим идолом публики. Когда он появлялся на сцене, в зрительном зале творилось что-то невероятное: публика визжала, кричала, по словам парижских критиков она „впадала в полное безумие“».

После первого Русского сезона в Париже, Нижинский был удостоен одной из высших наград французского правительства — степенью командора Ордена Академических пальм. Командоров этого ордена немногим больше ста человек за всю историю и всего четверо россиян в XX веке, которые были награждены одновременно — Вацлав Нижинский, Анна Павлова, Михаил Фокин, Сергей Григорьев. Нижинский — самый молодой командор в истории. И что-то мне подсказывает, что если бы не Нижинский, трое других вряд ли были награждены этим орденом, особенно Григорьев.

Никто, из ранее перечисленных членов Дягилевского кружка, никогда не был удостоен подобной чести. И вот в их обществе юный командор-орденоносец Нижинский находится в унизительном положении изгоя. Его игнорируют, его мнение никого не интересует, он боится сказать даже слово, чтобы не быть осмеянным. (И чем поведение этих уважаемых учёных мужей отличается от поведения одноклассников Вацлава, которые так же унижали его на протяжении всех лет учёбы и даже чуть не убили его?). И ведь понятно, что если бы отношение к Нижинскому было доброжелательным, то он не боялся бы допустить ошибку и мог бы занять равное положение, соответствующее его дарованию. Но вспомните высокомерные высказывания А. Бенуа в адрес Вацлава, которые и сегодня можно регулярно слышать на лекциях и экскурсиях. И невозможно что-то опровергнуть, это ведь Александр Бенуа сказал — уважаемый и всеми признанный авторитет! (Кстати А. Бенуа не имел никаких наград за всю свою долгую жизнь). Бенуа был старше Вацлава на 20 лет!!! И его поведение в отношении этого гениального мальчика не делает ему чести, так же, как и всем остальным участникам этих собраний.

Обратите ещё раз внимание, что Бронислава описывает период подготовки ко второму сезону, а это значит, что все эти талантливые композиторы, художники, режиссёры готовят на этих встречах новые премьеры: балеты «Шехеразада», «Карнавал». И все эти люди действительно являются творческой элитой и балеты должны получиться прекрасными, но Гениальными Шедеврами их сделает именно этот скромный мальчик, который сидит сейчас тихо в углу и боится сказать даже слово, чтобы не навлечь на себя насмешки этих великих мужей искусства.

Здесь надо вспомнить, что такое же образование, как у Нижинского (в лучшем случае) было практически у всех артистов, которые работали на Дягилева. Все самые известные люди из мира балета того времени закончили Императорские Театральные Училища (в Санкт-Петербурге, в Москве или в Варшаве). В Санкт-Петербурге было лучшее учебное заведение в мире в области балетного искусства и давало самое лучшее образование. Но почему-то только Нижинский, который окончил это Училище с похвальным листом, вошёл в историю как «необразованный». А ведь среди артистов балета начала XX века были только немногие, кто получил по окончании этого Училища похвальный лист, а не просто аттестат.

Вот, например, ведомость 14-ти летнего учащегося Санкт-Петербургского Императорского Театрального Училища Адольфа Больма, будущего знаменитого солиста Русских балетов Дягилева.

Школьная ведомость учащегося Больма Адольфа за 1898/99 учебный год. Копия из личного архива автора. Публикуется впервые. (Источник: РГИА Фонд № 498 опись № 1 дело № 6732)

Адольф Рудольфович Больм родился в 1884 году. В 1895 году, в 11-ти летнем возрасте, поступил на испытательный год в Императорское Театральное Училище. После испытательного срока был отчислен из-за неуспеваемости (хотя до этого три года учился в знаменитом училище Петришуле). Но его отец — скрипач, помощник дирижёра Михайловского театра Рудольф Кондратьевич Больм, добился возвращения сына в Театральное Училище. Судя по представленной ведомости, Адольф Больм четыре года был приходящим учеником (один раз его оставляли на второй год) и только на пятом году обучения стал бесплатным воспитанником (пансионером). При этом, при высоких оценках по танцам, у него крайне низкие оценки по общеобразовательным предметам (учитывая, что он проживает дома) — в основном, 5–6–7 (неудовлетворительно-не совсем удовлетворительно-удовлетворительно) и почти такие же по поведению. При неважной успеваемости Больма всё равно перевели в следующий класс. Нижинский же в этом возрасте учился в основном на 9–10 (хорошо), только отставал у него французский. По поведению тоже было 9–10 баллов и по танцам — 11–12. Опять же учитывая, что он уже пережил тяжелейшую травму и жил в интернате. Адольф Больм закончил Училище со средним аттестатом, а Нижинский с похвальным листом. Притом, что Больм учился значительно хуже Нижинского, я никогда и нигде не встречала никаких мнений или упоминаний, что Адольф Больм плохо учился в школе и был туповат, со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Адольф Больм — учащийся Санкт-Петербургского Императорского Театрального Училища

* * *

Но давайте вернёмся к Нижинскому. Хотелось бы ещё добавить, что как только у Вацлава появилась возможность изучать живопись и другие искусства, он начал стремительно развиваться. Он с жадностью использовал возможности, открывшиеся перед ним после начала работы в «Русских сезонах», чтобы заполнить пробелы в своём образовании в этой области. Надо отдать должное Дягилеву, который с большой самоотдачей помогал Вацлаву в этом. Они вместе ходили по лучшим музеям Европы, Дягилев давал Вацлаву рекомендации по выбору книг по мировому искусству. Переезжая из города в город, Нижинский всегда возил с собой книги с репродукциями картин великих художников и полное собрание выпусков журнала «Мир искусства», которые были зачитаны до дыр. В Петербурге (до своего окончательного отъезда за границу) он посещал школу живописи Льва Бакста. Его соучеником был Марк Шагал. Лев Бакст считал, что у Вацлава был нераскрытый, очень самобытный врождённый талант художника и ему надо заниматься живописью.

А теперь, давайте узнаем, как же сами учились и чем занимались все эти учёные мужи (когда были в возрасте Вацлава), которые так унижали юного Гения Нижинского и навечно поставили на него клеймо туповатого недоумка.

Игорь Стравинский

Начальное образование Стравинский получил во 2-й Санкт-Петербургской гимназии, откуда перешел в одно из лучших учебных заведений Петербурга — гимназию Гуревича. Учился композитор плохо, иногда прогуливал занятия. Вот как он описывает в своей автобиографии отношение к учёбе в гимназии: «Порядки её были мне противны и угнетали меня. Я ненавидел классные занятия и приготовление уроков и был одним из самых посредственных учеников. Я постоянно получал выговоры за недостаток прилежания, и это лишь усиливало мою неприязнь и к гимназии, и к урокам». Интерес к учебе и прилежание с течением лет у Стравинского так и не появились, уточняют биографы. «Конечно, я был очень плохим учеником и ненавидел эту школу, как и вообще все мои учебные заведения, глубоко и навсегда».

После окончания гимназии, по настоянию родителей, Стравинский поступил на юридический факультет Санкт-Петербургского университета, но не закончил его, от сдачи экзаменов отказался.

Александр Бенуа, Вальтер Нувель

Из воспоминаний Александра Бенуа об учёбе в известной гимназии Мая: «Мы её окончили весной 1890 года. Нормально я должен был бы покинуть школу годом раньше, но я и Валечка (Нувель) за последнее время так нерадиво относились к нашему учению, что оказались последними в классе». Сам Карл Иванович Май объявил их родителям, что они не могут держать экзамены, потому что слишком запустили своё учение. Родители были огорчены. «Напротив, мы с Валечкой встретили неблагую весть с ликованием. Первым нашим делом и было убрать подальше с глаз ненавистные учебники и тетради! Ужас перед экзаменами возобновился, однако, через год. Сидение второй год в восьмом классе облегчило нам отчасти задачу, и мы благополучно одолели эти страшные выпускные испытания».

Надо уточнить, что в подготовительный класс начальной школы, А. Бенуа поступил только в 10 лет. И соответственно гимназию Мая закончил, когда ему уже исполнилось 20 лет. В. Нувелю было 19 лет. (Когда А. Бенуа познакомился с Нижинским, тому было 18 лет. И он был уже звездой Мариинского театра и всероссийской знаменитостью, о нём уже 2 года писали газеты как о феномене-вундеркинде. Бенуа на тот момент было 38 лет. А в свои 19 лет он был ещё гимназистом-второгодником. Здесь можно подумать об истоках того нескрываемого высокомерия, с которым он относился к Вацлаву).

А вот как А. Бенуа описывает учёбу другого своего одноклассника Константина Сомова, будущего известного художника, тоже из окружения Дягилева: «Костя, не предупредив никого из товарищей, покинул гимназию, в которой, кстати сказать, он ещё менее преуспевал, нежели мы. Некоторые предметы ему не давались вовсе, успех в других — доставлял ему величайшие муки». То есть К. Сомов был настолько неспособен к обучению, что ушёл из гимназии, так и не закончив её.

Лев (Леон) Бакст

Лейб-Хаим Розенберг (настоящее имя Льва Бакста) учился в 6-й Санкт-Петербургской гимназии. Учился средне и в 1883 году, так и не окончив её, поступил вольнослушателем в Академию Художеств, которую посещал около четырёх лет и также не окончил. (Конечно, Лев Бакст был от природы очень талантливым художником и, возможно, не нуждался в академическом образовании, тем не менее это не давало ему право унижать Нижинского за его недостаточные знания в живописи, тем более, что Бакст был старше Вацлава на 23 года).

Сергей Лифарь

Хотя Сергей Лифарь не входил в круг Дягилева в то время, но он позволил себе написать в своих воспоминаниях следующее: «После окончания училища, он (Нижинский) производил впечатление брюзги и тупицы». Но когда Нижинский окончил Училище, Лифарю было всего 2 (!!!) года, понятно, что это не его личное впечатление! При этом у самого Лифаря не было НИКАКОГО хореографического образования. Он закончил обычную гимназию в революционном Киеве. Бронислава Нижинская даже не взяла его в свою «Школу движения», так как считала его горбатым. Позже, когда 18-ти летний Лифарь оказался в Париже в 1923 году и познакомился с Дягилевым, последний отправил его на пару месяцев брать частные уроки у Энрико Чекетти. Это было ВСЁ образование Сергея Михайловича Лифаря, который впоследствии стал Директором балетной труппы парижской Гранд-Опера.

Сергей Дягилев

Из книги «Дягилев» из серии ЖЗЛ (автор Н. Чернышова-Мельник):

«Учился мальчик не очень хорошо, но вовсе не оттого, что ему не хватало способностей постичь гимназическую премудрость. Проблема плохих отметок, которые Сергей нередко получал по разным дисциплинам, состояла в ином: он был бесконечно далёк от гимназического мира с его скучной „наукой“, неинтересными учителями и „серыми“, в большинстве своем, одноклассниками. Он существовал в своём мире — красивом, возвышенном и содержательном.

Центром этого мира был, конечно, родовой дом Дягилевых — один из самых блестящих и гостеприимных в городе. И Серёжа Дягилев, с самых ранних лет вращавшийся в избранном кругу, просто не мог всерьёз воспринимать унылую провинциальную гимназию. Об этой прозе жизни он вспоминал только тогда, когда нужно было отправляться на уроки. Хотя это было неинтересно, чувство долга заставляло его преодолевать себя.

Однако в класс он приходил, как правило, совершенно неподготовленным. Другой бы мальчик на его месте смущался, боялся гнева учителя. Но не таков был Сергей. Едва сев за парту, он начинал приготовление уроков, призвав на помощь лучших учеников класса. Причём не было случая, чтобы ему кто-нибудь отказался помочь. Подсказки продолжались и во время урока, если Дягилева вызывали к доске. Когда же учитель объявлял контрольную работу, мальчику исправно передавали с разных сторон записочки с ответами.

Вот так, лавируя, используя свой авторитет среди товарищей, Серёжа Дягилев и выходил победителем практически из всех сложных положений, в том числе и благодаря тому, что большинство учителей к нему тоже благоволили. А всё потому, что они сами часто бывали в доме Дягилевых и пользовались гостеприимством милых хозяев. Бывало, придя в класс, Серёжа говорил: „Сегодня меня спросят из греческого“. Товарищи недоумевали, спрашивали его: „Почему ты так думаешь?“. А он небрежно, словно о чём-то само собой разумеющемся, отвечал: „Грек вчера был у нас и сказал мне“. Его действительно обязательно спрашивали, и он получал пятёрку. Не обходилось тут без зависти со стороны одноклассников, что уж и говорить, ведь к остальным ученикам педагоги в дом не захаживали и заставали их врасплох, вызывая к доске.

В характеристике, полученной им по окончании гимназии говорится, что „…он обнаружил следующие познания: Закон Божий — 4, 4; русский язык и словесность — 4, 3; латинский язык — 3, 4; греческий язык — 3, 3; математика — 3, 3; физика и физическая география — 3, 3; немецкий язык — 4, 4; история — 4, 4; география — 4, 4; логика — 3, 3“. (Средний балл 3,5 при 5-ти бальной системе оценок. Интересно, какие были бы оценки у Серёжи Дягилева, если бы он учился без помощи одноклассников и учителей — прим. автора).

Вряд ли стоит придавать значение этой скромной оценке способностей Сергея и не очень высоким баллам. Скорее, дело в том, что подлинные его интересы остались неизвестны педагогам, которые не сумели разглядеть в необычном гимназисте подлинного самородка».

Аттестат зрелости Сергея Дягилева от 1 июня 1890 года. 1 страница. Копия из личного архива автора. (Источник: РГИА, Фонд 14, Опись 3, Дело 27819)

* * *

Удивительно, как биографы умеют всё перевернуть с ног на голову. Оказывается можно выдавать такие качества характера как: наглость, бессовестность, непорядочность, высокомерие, самоутверждение за счёт других, манипуляцию одноклассниками, умение использовать чужие знания и высокое положение своей семьи — за индивидуальность, избранность, необычность, стремление к возвышенному. И при этом такие качества как: доброту, честность, верность, благородство, стойкость, совестливость, скромность, застенчивость — выдавать за слабохарактерность и скудоумие, как в случае с Нижинским. Даже страшно представить, чтобы написали биографы о Нижинском, если бы он так же, как Дягилев, учился за счёт других!

Теперь давайте узнаем, как учились В. Нувель, А. Бенуа и С. Дягилев на юридическом факультете Санкт-Петербургского Университета, куда они все вместе поступили осенью 1890 года.

Из воспоминаний Александра Бенуа: «…почему, поступая в университет, я выбрал именно юридический, а не какой-либо иной факультет? На это настоящих причин не имелось, но уже достаточно было того, что все мои школьные друзья поступили именно на юридический факультет. Было бы странно, если бы при отсутствии определенного иного жизненного плана я отделился бы от них. Ведь и Философов, и Нувель, и Дягилев, поступая на юридический факультет, не следовали какому-либо призванию, а подчинялись всё той же рутине. Так полагалось. Потому что надо же было куда-то приткнуться.

…диплом, полученный на государственном экзамене юридического факультета, отворял все двери — иди служить куда хочешь. Наконец, не последним соображением было для нас то, что занятия на этом факультете не требуют полной отдачи себя, а нам хотелось иметь как можно больше времени в своем распоряжении. Мы так были увлечены тем хаотическим самообразованием, которое давали нам чтение, посещение музеев, театров, концертов! Да и наши постоянные встречи с их обменом мнений, с их спорами, много значили… Я окончил университет далеко не блестяще, но я его окончил, что только и требовалось».

Из воспоминаний Вальтера Нувеля: «Мы каждый день встречались в университете: Дягилев, Бенуа, Философов и я. Первым стал терять интерес к курсам Дягилев. У него не было никакого вкуса к юриспруденции, впрочем у Бенуа и у меня не больше. Мы сформировали маленький кружок у Бенуа. Мы хотели расширить своё образование. Дягилев почти никогда не приходил на эти собрания. Он не любил чтения. С книгой в руке я видел его крайне редко. Считая его в вопросах общей культуры ниже себя, мы обращались с ним несколько свысока, порой высмеивая его „провинциализм“. И действительно, он тогда вообще очень мало знал, а об изобразительных искусствах он казалось, не знал совершенно ничего и не интересовался ими. Вкус к ним он почувствовал позже.

… Философов очень много занимался развитием общей культуры своего кузена „из провинции“ и пробуждением в нём художественного вкуса… И вот на третий год его пребывания в Петербурге мы уже перестали его воспринимать как провинциала и смотреть сверху вниз (что его очень терзало). Он постепенно становился нам равным… Его знания об изобразительном искусстве росли под руководством Бенуа и Бакста и вскоре сильно развились, после того, как он посетил Москву и съездил за границу… он начал каждый год ездить за границу. Обучением в университете он абсолютно пренебрегал.

… Между тем, как Дягилев откладывал свои экзамены с одного года на другой, Бенуа и я закончили своё обучение в университете весной 1894 года. Дягилев сдал экзамены только весной 1896 года, после того как взял репетитора, чувствуя, что не в состоянии сам вызубрить право».

* * *

Как интересно описывает Нувель высокомерное отношение в их кружке к молодому Дягилеву, как к необразованному провинциалу, которое продолжалось три года. И как Дягилева это терзало. А ведь все они были почти ровесниками. Можно представить себе степень высокомерия этих людей в отношении к «мальчишке-выскочке» Нижинскому, почти двадцать лет спустя, как они вели себя с ним уже с высоты своих пьедесталов. Тем более, как мы теперь знаем, что в его возрасте сами они «звёзд с неба не хватали», что видимо, усиливало их ревность к его Гению до такой степени, что Вацлав действительно буквально боялся открыть рот в их присутствии.

И нет никаких сомнений, что Сергей Павлович не забыл унижений, пережитых в молодости, судя по тому, как он вёл себя по отношению к своим старым друзьям много лет спустя, когда уже обладал абсолютной властью над ними. Он никогда и ничего не забывал.

Диплом С. П. Дягилева об окончании юридического факультета С-Петербургского Университета.

Диплом Сергея Павловича Дягилева об окончании юридического факультета С-Петербургского Университета. Выдан 26 октября 1896 года (РГИА фонд 497 опись 5 ед. хр. 1021). Копия из личного архива автора. Публикуется впервые

Как видим, «высоко образованный» Дягилев учился в университете 6 лет вместо 4-х и еле-еле закончил с одними тройками. Самая лучшая его оценка это — «весьма удовлетворительно». По 5-ти бальной системе, которая была принята в университете, это «три с плюсом». При этом сам Дягилев всегда рассказывал всем, что учился в университете блестяще.

Дягилев окончил университет, когда ему было 24 года, и он ещё даже не мог определиться чем же заняться. Зарабатывать на жизнь ему было не надо, так как к своему совершеннолетию (21 год в Царской России) он получил наследство, оставшееся от покойной матери. Как пишут, что наследство было небольшое, но, видимо, вполне достаточное, чтобы не думать о пропитании, жить в своё удовольствие, ездить в путешествия за границу и заниматься коллекционированием. У Дягилева было достаточно времени, чтобы заниматься самообразованием, изучать живопись, ходить в музеи, в театры, на концерты, заниматься музыкой, пением, заводить новые знакомства в высших кругах общества и искать себя. Кроме того, у Дягилева не было семьи и детей, о которых надо было заботиться, он вёл совершенно свободный образ жизни. В отличие от Нижинского, у которого в его 18 лет на руках была большая семья, которую надо было кормить: мать, младшая сестра и старший брат-инвалид. Кормить в прямом смысле слова, потому что временами у них не хватало денег даже на еду. И Вацлав был единственным кормильцем семьи, так как отец больше не помогал им.

Перед тем, как закончить эту длинную главу, я хочу сделать акцент на том, что если Дягилев в свои 24 года ещё не знал, чем заняться в жизни, то Вацлав Нижинский к своим 24-м годам уже создал хореографию двух бессмертных шедевров: «Послеполуденный отдых Фавна» и «Весна Священная», которые и по сей день будоражат воображение. То есть в свои 24 года Вацлав Нижинский совершил революцию в мире балетного искусства и опередил своё время, по крайней мере, на 50 лет. Не хватит фантазии, чтобы представить, кем стал бы Нижинский, какие произведения искусства он создал бы, как развивалась бы танцевальная мировая культура в целом, если бы он не заболел в 30 лет.

И опять хотелось бы задать вопрос: каким же образом Нижинский смог создать свои бессмертные мировые шедевры, если был «слабоумным, неразвитым, необразованным, слабовольным», в чём со странной настойчивостью нас пытаются убедить на протяжении последних 100 лет?