После окончания первого класса, в котором Вацлав был приходящим учеником, 20 мая 1900 года он был зачислен во второй класс младшего отделения Училища проживающим воспитанником (пансионером).

Вацлав Нижинский в форме воспитанника Императорского Театрального Училища (11 лет). Сентябрь 1900 года

Мечта Элеоноры сбылась — теперь Вацлав был на полном обеспечении Училища и приходил домой только в выходные. Кроме того он получил стипендию Дидло. Воспитанники Императорского Театрального Училища так же, как и Пажеского корпуса, были частью императорского двора и принадлежали к привилегированному миру. Дисциплина в школе была основана на военных принципах.

Дворец, в котором располагалось Училище, с огромными залами и хрустальными люстрами излучал атмосферу роскоши. На первом этаже располагались администрация, гардероб, гримёрные, помещения для декораций. Балетная школа для девочек занимала весь второй этаж. А третий этаж делили между собой драматическая школа и балетная школа для мальчиков. У школы была своя часовня и собственная больница, где постоянно дежурили врачи и дети регулярно проходили медицинский осмотр. Также был свой ученический театр, в котором проходили ежегодные экзамены.

Ученический театр Санкт-Петербургского Императорского Театрального Училища. Начало XX века

Спальня (дортуар) воспитанников была огромной. В ней хватало место и для сорока детей, но жили только двадцать пять. Над каждой кроватью висела собственная икона. В конце спальни спал один из пяти гувернёров, надзиравших за детьми. На территории школы была специальная баня, где мальчики мылись каждую пятницу. И был свой мозольный мастер, который ухаживал за их ногами почти с религиозной заботой.

Спальня (дортуар) Императорского Театрального Училища. Начало

XX века

Как пансионеру Вацлаву выдали полный комплект одежды. Никогда раньше он не видел подобной роскоши. Шесть смен белья, три мундира — чёрный на каждый день, синий для праздников и серый льняной для лета. Два пальто. У зимнего был тяжёлый каракулевый воротник с красным шёлковым подбоем. Лакированные кожаные ботинки и туфли-лодочки для дома. Мундир был с высоким бархатным воротником, на котором были серебряные лиры — эмблема школы. Фуражка была похожа на армейскую. Но самой большой радостью для Вацлава была форма для танцев: чёрные брюки, белая рубашка и танцевальные туфли. Вацлав с детства был чистоплотен до педантизма, заботился о своей одежде и всегда выглядел очень опрятным.

Проживание в интернате было для Вацлава огромной переменой в жизни. До этого он никогда не был вдали от своего дома и без материнской заботы. Он очень скучал по матери. И ему было трудно привыкнуть к строгой дисциплине и расписанию, а также к тому, что всегда, и днём, и ночью ему приходилось находиться среди большого количества людей. У Вацлава никогда не было возможности побыть одному. Даже дома у него не было своей комнаты, своего личного пространства. (Только когда Вацлав закончит Училище и уже станет артистом балета Мариинского театра, у него впервые в жизни появится своя отдельная комната. Это случится в августе 1907 года). К тому же одноклассники продолжали травить Вацлава и ему приходилось очень тяжело. Но ради того, чтобы учиться в балетной школе он был готов стоически переносить любые невзгоды.

Привыкнув к тому, что одноклассники обычно игнорируют его, Вацлав молча сидел в одиночестве в углу класса и размышлял о чём-нибудь или придумывал какую-нибудь шалость. По натуре он был озорником, и если мальчики хотели повеселиться, он тут же предлагал им, что можно устроить. В таких случаях его предложения принимались охотно. По сути Вацлав был заводилой во всех проказах. Возможно, таким образом он пытался привлечь к себе внимание, получить одобрение одноклассников и стать частью коллектива. Он разрисовал кресло учителя чернилами, он рассыпал в классе чихательный порошок. За плохие оценки и проказы его часто наказывали, лишая сладостей или выходных. Или запирали на несколько часов в специальной комнате для непослушных учеников. Стены этой комнаты были увешаны фотографиями великих танцовщиков и балетмейстеров. Вацлав целиком погружался в изучение их жестов и костюмов и не чувствовал, что на самом деле это было наказание.

Из всех уроков, кроме классического танца, Вацлав больше всего любил пантомиму. Это искусство преподавал сам великий Павел Гердт, который восхищался способностями Вацлава и с гордостью говорил коллегам по драматическому театру: «Ученик школы танцев „маленький Нижинский“ — будущий великий артист России!».

Также с огромным интересом Вацлав занимался на уроках по искусству наложения грима. В большой комнате, обставленной как артистическая уборная со специальным освещением, зеркалами и столиками, ученики изучали анатомию своих лиц, эффекты красок и линий и учились накладывать характерный грим. И в этом искусстве Вацлав Нижинский достиг совершенства. На протяжении всей своей дальнейшей карьеры он всегда гримировался сам, у него никогда не было гримёра, ни в Мариинском театре, ни в период его работы в «Русских балетах». На всех фотографиях, на которых он предстаёт в своих звёздных ролях, мы можем видеть его в образах, которые он создал сам, благодаря своему выдающемуся таланту гримёра. Интересно, что Нижинский гримировался не только сам, но и при постановке своих балетов гримировал других артистов перед спектаклем.

Заботой Училища было избавить Нижинского от польского акцента. Учителя считали это недостатком и регулярно посылали Вацлава в Александринский театр на драматические спектакли, чтобы он послушал правильную речь великих русских актрис и актёров: Савиной, Комиссаржевской, Мичуриной, Потоцкой, Давыдова, Варламова. Несмотря на свою страсть к драматургии и признательность за возможность посещать эти спектакли, польский акцент остался у Нижинского на всю жизнь, хотя на польском языке он разговаривал только в детстве. И позже довольно плохо знал его, как Вацлав пишет в своём Дневнике.

В этом учебном году, как и в прошлом, Вацлава вместе с другими воспитанниками сразу стали занимать в балетах и операх Мариинского театра как статистов или в малых ролях. Детей возили в театр в специальных каретах. У учеников была своя гримёрная на пятом этаже театра, где они должны были находиться, пока не заняты на сцене. Но Вацлав всегда находил способ сбежать и спрятаться за кулисами, чтобы понаблюдать за своим идеалом — Фёдором Шаляпиным. Именно Шаляпин произвёл неизгладимое впечатление на юного Нижинского, ему Вацлав страстно желал подражать. Пока другие мальчики отдыхали или дурачились в своей гримёрке, 11-летний Вацлав жадно учился у Великого Шаляпина. Фёдор Иванович и не подозревал, что был главным Учителем для Нижинского по актёрскому мастерству. Вацлав внимательно следил за каждым движением Шаляпина и изучал его грим. Именно после этих наблюдений он стал гримироваться с такой удивительной виртуозностью и мастерством, что изумлял своих учителей. Тогда Вацлав и представить не мог, что всего через десять лет его имя будет стоять на мировом Олимпе рядом с именем его кумира — Фёдора Шаляпина, и они вместе будут прославлять Русское Искусство.

Впервые Вацлав вышел на сцену Мариинского театра в опере «Аида» в роли одного из негритянских мальчиков. Он часто получал роли в операх, а поскольку был очень музыкален, то скоро знал их все наизусть. Его первой сольной ролью, которой он очень гордился, была роль принца Брабантского, брата Эльзы в опере Вагнера «Лоэнгрин». Также Вацлав участвовал и в балетах.

Если в школьном мундире Вацлав выглядел как обычный мальчик-ученик, то как только он надевал балетную форму для тренировок — он шёл так, как будто жизнь стоила того, чтобы её прожить! В танцевальном зале его охватывал трепет, который пульсировал в каждой его клеточке. Балет, казалось, был его жизнью, всем его существованием. В его глазах горел огонь, а в наклоне головы чувствовалась уверенность, когда учитель показывал особенно трудный шаг. Необычайная способность юного Нижинского повторить и запомнить любой самый сложный шаг с первого раза, приводила учителей в изумление и восторг. Даже Михаил Фокин, несмотря на свою обиду, которую он испытывал до конца жизни, не смог скрыть своего восхищения этой сверхспособностью Нижинского в своих воспоминаниях: «Иногда танец может выразить то, что бессильно сказать слово. Но для понимания, для уловления сокровенного смысла танца, жеста, позы, для этого нужно какое-то особое душевное свойство. Но кто же из танцоров мог понять так быстро, так точно то, что я старался показать и объяснить? Кто мог так уловить каждую деталь движения, сокровенный смысл жеста, танца? А Нижинский улавливал быстро, точно и держал в памяти. Держал всю жизнь, не теряя ни единой чёрточки. Нижинскому я не объяснял нового смысла танца. Никаких речей. Никаких теорий. Нижинский сразу и навсегда понимал всё, что мне надо».