Honest

Натали

Проходит всего несколько минут, и мы уже припаркованы у закрытой витрины магазина. Истон глушит двигатель, вынимает ключ из замка и тянется за спинку сиденья. Оттуда он достает выцветшую армейскую куртку цвета хаки и молча протягивает ее мне, после чего выходит из машины.

Собираясь в спешке, я совершенно не подумала о том, какая весна в Сиэтле по сравнению с техасской. Виню во всем недосып, следствие наваждения, в которое я впала с того самого момента, как открыла цепочку писем между нашими родителями. Перед отъездом из Остина я перекинула файл на ноутбук, и к тому времени, как приземлилась в Сиэтле, успела прочитать почти два с половиной года их отношений. Это еще больше запутало меня в вопросе, почему они вообще расстались.

Любовь между ними была настолько очевидной, настолько живой, что я ловила себя на том, как несколько раз едва не расплакалась, просто от ощущения утраты.

Я настолько глубоко растворилась в их мире, что почти не помню, как заселялась в отель. Даже не оглядев номер, бросила чемодан и уставилась в потолок, прежде чем провалилась в сон всего на несколько беспокойных часов. Чувствуя себя такой же безумной, как и поступки, на которые иду, проснувшись, я поняла: выбора нет. Придется идти до конца с этим поспешным, продиктованным эмоциями планом.

Сейчас я всё так же не в себе, джетлаг накрывает в полную силу. Натягиваю протянутую куртку, тихо произнося «спасибо», и выхожу к Истону у заднего борта его пикапа. Мы молча трогаемся с места. Плотная ткань его куртки укутывает меня теплом, а от воротника тянет землистым древесным ароматом. Запах одновременно успокаивает и, кажется, почти божественным.

Позволив Истону идти впереди, я следую за ним по узкой улочке с чередой маленьких лавок, явно рассчитанных на туристов. В ней есть что-то открыточное, почти романтичное: солнечные лучи пробиваются сквозь цветущие кроны, мягко ложась на тяжелые ветви высоких деревьев, выстроившихся по обе стороны дороги.

Истон чуть замедляет шаг, будто сам любуется пейзажем, а затем сворачивает к тротуару, ведя нас мимо амфитеатра в Seattle Center[10], который остается слева. Над муралом, размером с экран кинотеатра, парит вид на Space Needle[11].

Остановившись, я на ходу делаю пару снимков на телефон, пока Истон целеустремленно идет чуть впереди. И именно в этот момент у меня появляется возможность рассмотреть его целиком. На вид — около метра девяноста, может, чуть больше. Узкие джинсы подчеркивают мощные бедра и сидят на нем идеально. Простая термокофта, сидящая по фигуре, облегает узкую талию, тянется по рельефной спине и дальше расходится по ширине плеч и выраженным бицепсам.

Мужчина явно следит за собой и находится на пике формы. Если судить только по внешности, его генетика делает его почти идеальным, до неприличия притягательным фронтменом.

Меня на мгновение буквально повело, когда в баре он снял шапку и темные, густые пряди упали чуть ниже ушей, подчеркивая темные ресницы и четкую линию челюсти. В движении его присутствие ощущается еще сильнее: резкий профиль и цепкий, притягивающий взгляд будто впиваются в меня каждый раз, когда он оглядывается, пока я его догоняю.

Проснувшись и собираясь на бегу, я нанесла на лицо лишь самый минимум. А он выглядит так, будто ему всё равно — этот небрежный, растрепанный образ сидит на нем так естественно, словно он с ним родился. А я выгляжу так, будто мне срочно нужен урок заботы о себе — разительный контраст с моим собранным, привычным образом дома. И я не могу по-настоящему злиться на себя за то, что сегодня проспала. У меня нет ни малейших сомнений, появись я в баре в каком-нибудь деловом прикиде, я получила бы от него куда меньше тех пяти минут, которые он изначально был готов мне уделить.

Всего через несколько быстрых шагов мы оказываемся у входа в Chihuly Garden and Glass[12]. Я еще не успеваю достать карту, чтобы оплатить билет, как Истон уже убирает бумажник обратно в карман джинсов, держа два билета в руке. Свое недоумение по поводу того, зачем мы здесь, я без труда прячу и просто иду за ним. День вышел из-под контроля ровно в тот момент, когда я села в его пикап.

Через несколько минут мы входим в затемненный зал, в центре которого сияет подсвеченная стеклянная инсталляция. Истон отходит в сторону, пропуская тех, кто заходит следом, и оставляет между нами и щелкающими камерами посетителей приличное расстояние. Он молча смотрит на море разноцветного выдувного стекла. Остановившись ближе к задней стене зала, я какое-то время подыгрываю тягучей тишине, прежде чем всё-таки решаюсь заговорить.

— Ладно, ты свое доказал. Ты человек немногословный, — шепчу я. — Так зачем мы здесь?

— Я не был здесь с детства, — задумчиво отвечает он, будто говорит вслух для себя, а не реагирует на мой вопрос.

— Хорошо. Тогда зачем я здесь?

— Ты впервые в Сиэтле.

Не вопрос, а утверждение. И то, чего он вроде бы не должен знать, но что я сама сделала слишком легко вычисляемым. Сейчас я определенно не выспавшаяся, потерянная и эмоционально разбитая из-за открытия о прошлой жизни отца и собственного обмана. И всё же я упрямо пытаюсь вернуть себе хоть каплю контроля. Стоит этой мысли мелькнуть, и я чувствую, как остатки энергии утекают еще быстрее.

— Тогда дальше по маршруту Space Needle[13]? А потом Pike Place Market[14]? — усмехаюсь я, прекрасно зная самые затоптанные остановки для приезжих.

Он кивает в сторону стеклянной инсталляции.

— Ты правда считаешь, что это не стоит своих денег?

В его глазах вспыхивает искреннее восхищение, когда он переводит взгляд на меня.

— Не знаю. Я за это не платила. Но спасибо, кстати… и это действительно красиво, но…

— Но?

— Но я не собираюсь писать хвалебную заказуху, Истон.

— А ты сейчас вообще что-нибудь пишешь?

Я резко отвожу взгляд.

Он продолжает смотреть на мой профиль, пока я прикусываю губу и засовываю руки в карманы его куртки. Нащупываю зажигалку, английскую булавку и вытаскиваю упаковку. Двойной комплект презервативов LELO — LELO HEX XL[15]. Я вскидываю глаза на него. Его выражение не меняется ни на йоту, пока я торопливо запихиваю упаковку обратно в карман.

— Поздравляю, — бурчу я сухо, закатывая глаза, и тут же снова перевожу взгляд на ярко подсвеченную стеклянную композицию.

Мы еще несколько секунд стоим в тишине, прежде чем я снова решаюсь заговорить.

— Ты ведь никогда не давал интервью, — шепчу я.

— Нет.

— Тогда почему бы мне не захотеть быть первой?

Он качает головой с откровенно ироничным видом, чистейший сигнал «не верю». Он чувствует подвох в моем визите, и с каждой минутой, пока я хожу вокруг да около, даю ему всё больше поводов подозревать меня. Ускользая от его испытующего взгляда, я отхожу от Истона и направляюсь к краю инсталляции.

Ярко-красные стеклянные шипы, похожие на стебли кукурузы, окружают небольшой островок желтого стекла, напоминающего кувшинки. Зеленые пики обрамляют и подчеркивают другую часть композиции, а затем такие же стебли, но уже насыщенно-синие, собираются в плотный круг вокруг массивного, закрученного нагромождения стекла с красным основанием и неоново-желтой вершиной. Вся инсталляция будто живет и развивается, тянется вверх, к чему-то большему.

Чем дольше я смотрю, тем сильнее растет мое восхищение воображением и продуманностью работы этой симфонией цветов, выстроенных в головокружительные узоры. Всё здесь соединено так, как, казалось бы, не должно сочетаться, и всё же сливается в единое целое с поразительной легкостью.

Почувствовав Истона за спиной, я улавливаю едва заметное прикосновение к кончикам волос и по всему телу пробегает дрожь.

Он что, только что коснулся моих волос?

Оказавшись словно в кольце его присутствия, я слегка склоняю голову к воротнику его куртки и снова вдыхаю его запах. Он пьянит. Мысль о том, что он стоит так близко, за моей спиной, кружит голову и, возможно, он так же заинтригован мной, как и я им.

Медленно выдыхая, я ощущаю между нами тонкий, почти интимный сдвиг. Возникает потребность сказать о себе чуть больше, выложить еще один кусочек правды, в надежде хоть на дюйм опустить его, казалось бы, непроницаемую защиту. Его язык любви, похоже, — честность. И если я хочу хоть краем глаза заглянуть на ту сторону, которая меня так тянет, придется быть с ним предельно искренней.

Уже чувствуя себя обнаженной всего за несколько минут под его цепким взглядом, я решаю начать с личного. С той правды, которая принадлежит только мне.

— Есть одна известная фотография, — с хрипотцой начинаю я. — Она называется «Стервятник и маленькая девочка[16]». Ее сделал фотожурналист Кевин Картер[17].

Я оглядываюсь на Истона, который теперь стоит рядом. Его взгляд скользит по моему профилю, подсвеченному мягким светом, падающим на стеклянную скульптуру.

— Ты знаешь ее?

Он едва заметно качает головой, и я снова перевожу взгляд на инсталляцию.

— На этом снимке суданская девочка умирает от голода. — Образ, в который я вглядывалась днями, всплывает без усилий. — Она стоит на коленях, сгорбившись, и кажется, будто застыла в отчаянной молитве.

Я цепляюсь за память и детали становятся резче.

— На ней только ожерелье. Кожа да кости, она явно на грани смерти. Такая маленькая. Такая хрупкая. Такая беспомощная. И слишком легко сделать вывод, что ее время почти вышло. — Я сглатываю. — И, господи…

Голос предательски дрожит, когда Истон делает шаг ближе.

— Прямо за ней сидит стервятник почти с нее размером. Его присутствие пугает, потому что ясно: он просто ждет. Ждет момента, чтобы разорвать ее.

Я замолкаю, отчаянно пытаясь удержать эмоции и не дать им вырваться наружу.

— В общем, фотографию опубликовали в The New York Times, и Картер получил за нее Пулитцеровскую премия. — Я делаю паузу. — Но единственный вопрос, который не давал мне покоя после этого снимка, был другим: что он сделал, чтобы защитить ее после того, как сделал снимок?

Раздражение всплывает вместе с воспоминанием о моей первой реакции и о противоречивых статьях, которые я тогда читала.

— И я была не одна. Вскоре и газета, и сам Кевин оказались под огнем критики, всех волновала судьба ребенка и то, что он сделал для нее лично после съёмки. Понимаешь, по стандартам профессии, Картер сделал свою работу: показал правду мощным кадром, привлек внимание к голоду. Но то, что было после, — совсем другой разговор.

Образ снова вспыхивает в голове, навсегда выжженный в памяти.

— По-моему, не должно было быть никакой путаницы вокруг того, что произошло после съемки. В одном из отчетов говорилось, что он стоял возле самолета, используя длиннофокусный объектив и просто не имел возможности помочь. — Я качаю головой. — Оправдание, которое я сочла непростительным. Как вообще можно уйти от умирающего ребенка, которого вот-вот растерзает птица?

Я закрываю глаза, чувствуя отвращение.

— Более того, судьбу этого истощенного ребенка, который, как выяснилось позже, оказался мальчиком, расследовала уже совсем другая группа людей, и произошло это после публикации снимка. Поначалу отчеты противоречили друг другу так сильно, что за фактами было почти невозможно уследить.

Тишина тянется несколько секунд, прежде чем Истон всё-таки нарушает ее.

— Что с ним случилось?

— Он не умер в тот день. По словам самого Кевина, он прогнал птицу, и «девочка» сумела добраться до лагеря, где раздавали еду. — Я делаю вдох. — Но знаешь, что до сих пор приводит меня в ярость? Кевин получил высшую награду за этот снимок и ни разу не попытался сам узнать, что с ней стало дальше. Этим занялись другие и именно общественная обеспокоенность, и критика за то, что он не знал судьбы ребенка после съемки, стали для меня поворотным моментом. Именно тогда я окончательно поняла, каким искателем правды и журналистом хочу быть. И что я никогда не стану Кевином Картером.

Я перевожу взгляд на Истона.

— И стервятником я тоже не буду.

Его взгляд впивается в мой.

— И кормить их тоже. Если ты больше ничего не хочешь понять или знать, просто знай хотя бы это обо мне.

Я снова смотрю на скульптуру.

— Но в этом и коварство восприятия. Сначала я ненавидела Кевина за бездействие, за расплывчатые отчеты о том, что было потом, и легко поддалась негативному мнению о его суждениях и характере пока не узнала, что всего через несколько месяцев он покончил с собой из-за депрессии.

Я делаю паузу.

— Стало ясно, что его работа воздействовала на него куда сильнее, чем можно было представить. Эмпатия, рожденная тем, что он слишком много видел за свою карьеру, нанесла серьезный удар по его психическому состоянию.

— В предсмертной записке он написал, что больше не может выносить объем боли в этом мире, — продолжаю я. — Думаю, травля, обрушившаяся на него после того снимка, тоже сыграла свою роль. И хотя фотографию сделали почти за два десятилетия до моего рождения, я была ничуть не лучше остальных — так же поспешно осудила его, как и все.

Я делаю паузу, подбирая слова.

— Может, он действительно солгал, пытаясь сохранить лицо. А может, за годы работы он увидел столько боли, что в тот момент просто не мог вмешаться, был слишком занят тем, чтобы найти хоть какую-то причину продолжать жить. Возможно, он узнал в том ребенке самого себя. И тогда стервятниками стали уже те, кто его осуждал.

Я пожимаю плечами.

— Именно тогда я и зациклилась на том, чтобы докапываться до всей истории целиком, собирать все факты, прежде чем выпускать любой материал о людях. Печально, но его самоубийство даже не упоминается в некоторых статьях. И я нисколько не сомневаюсь, потому что людям проще назначить кого-то злодеем, и продолжать видеть его таким в мире, в котором мы живем.

Я снова смотрю на скульптуру.

— В тот день, когда я прочитала о самоубийстве Кевина Картера, я впервые по-настоящему поняла, какую силу имеет медиа и какой урон может нанести неполная или предвзятая история. И даже сейчас мне кажется, что мы так никогда и не узнаем всех фактов или всей правды той истории.

— Хотя может моя теория ошибочна.

Слегка наклонив голову, Истон словно взвешивает мои слова.

— Истон, скажи мне, почему ты так упираешься и не хочешь давать интервью для того, на что сам же подписываешься?

Он снова переводит взгляд на инсталляцию. Между нами повисает выжидающая тишина, но потом он всё-таки удивляет меня, заговорив:

— Максимум, что я могу дать кому-то, — это моя музыка. Этого уже более чем достаточно. Это слишком личное.

— Но так ты будто лишаешь себя человеческого лица.

— Я не хочу быть настоящим для них. Что бы я ни сделал, меня всё равно распнут, и ты меня в этом не переубедишь. Я хочу… — он обрывает себя. — Нет. Я должен оставить хоть что-то для себя и для тех, кто рядом со мной.

— А если твоя музыка вдохновит людей настолько, что они захотят узнать о тебе больше?

— Тогда они будут откликаться на музыку. На мои чувства, мой опыт, может быть, на мои взгляды или убеждения в тот момент, когда я это писал. Но я не хочу, чтобы от меня ждали невозможного. Я хочу иметь право ошибаться и меняться — как все. Так что нет, я ни на что не подписываюсь. Я просто делюсь своей музыкой. И всё. Больше мне от этого ничего не нужно.

Он смотрит на меня, и его голос звучит тяжело.

— Я не для этого создан, Натали. Создавать и играть — единственное, что дается мне естественно и что можно назвать талантом. Но вся эта история со славой не то, чего я когда-либо хотел. А я в ней родился. Она делает меня меньше человеком. Я чувствую себя в ловушке, будто за решеткой, и да — из-за этого я, черт возьми, неблагодарный. Как бы эгоистично это ни звучало, я не хочу нести за людей такую ответственность. Если я играю, то ради удовольствия. Я не мессия и не стремлюсь им быть. Примерно, как Кевин Картер. Я точно знаю, чего хочу и чего не хочу. Хочу, чтобы мою музыку слышали. Хочу играть для тех, кому она действительно заходит. И всё. Мне больше ничего не нужно.

Он делает паузу и добавляет жестче:

— Я не хочу, чтобы ты печатала всё это и лепила образ очередного, мать его, неблагодарного ребенка рок-звезды, который уже чувствует себя заложником славы еще до релиза. Это мой худший кошмар. Найди другой ракурс. Любой, черт возьми, но другой.

— Но это же правда.

— Это часть правды, — настаивает он и больше не дает мне ничего.

— Нам не обязательно быть друзьями, Истон, — говорю я тихо. — И да, я могу вытаскивать из тебя правду клещами. Но я обещаю, я не пожертвую ни одной частью тебя ради них.

Он молчит. Его нефритовый взгляд тянет к себе, почти гипнотизирует, пока мы просто смотрим друг на друга.

— Я знаю, что пока не дала тебе ни единой причины мне доверять, — продолжаю я. — И, возможно, сейчас выгляжу слегка не в себе… — ага, блядь, слегка? — но я правда умею писать честные тексты. Такие, где есть место твоей правде. Если ты решишь дать мне интервью.

Он кивает, не отводя от меня взгляда. Тишина снова затягивается.

— Ты хотя бы скажешь, о чем сейчас думаешь?

— Думаю, что ты красивая, — хрипло отвечает он. — И мне тебя жаль.

Я не сдерживаюсь и из меня вырывается короткий, резкий смешок, а самолюбие получает еще один чувствительный удар.

— Да пошел ты, Краун.

Его губы едва заметно приподнимаются, и вот она — еще одна почти-улыбка. Затем он протягивает мне раскрытую ладонь.

— Пойдем.

Нахмурившись, я смотрю на его руку. Он тянет ее чуть дальше, настойчиво, приглашая. Колеблясь, я всё-таки вкладываю свою ладонь в его. Он тут же накрывает ее теплой, уверенной рукой и ведет меня в следующий зал.

***

Мы не обмениваемся ни единым словом, пока проходим остальную часть территории. И всё же он держится рядом, так близко, что наши руки время от времени задевают друг друга. Каждые пару минут он смотрит на меня тихо и странно, как будто поддерживая и давая понять, что готов слушать.

Наверное, он считает меня слегка сумасшедшей. Или надломленной.

И, если честно, сейчас я боюсь, что он может быть недалек от истины.

Покинув сад, он едет вдоль окраин города.

Музыка орет, ледяной ветер гуляет по салону старого Chevy, а печка греет ноги. Время от времени я украдкой смотрю на него за рулем и кажется, он целиком погружен в свои мысли. И я почти уверена, сейчас ему куда комфортнее в собственной голове, чем со мной рядом. Потому что я в который раз с момента прилета в Сиэтл ловлю себя на одном и том же вопросе — зачем я здесь вообще.

Единственное, что я знаю наверняка, сейчас я не способна взять всё под контроль. Та уверенная, собранная, стойкая и сосредоточенная женщина, которой я была до того, как открыла те письма, будто испарилась.

Как ни стыдно это признавать, мне сейчас даже немного легче от расстояния между мной и теми, кто знает меня лучше всех. Особенно между мной и отцом. И всё же даже это крошечное облегчение тут же оборачивается чувством вины.

После бесконечных миль спокойной тишины, сквозь которую непрерывно льется музыка, Истон наконец спрашивает, где я остановилась. Спустя пару минут он сворачивает к круглому подъезду The Edgewater Hotel[18]. Справа от нас раздвижные двери, а слева, в массивной каменной колонне, пылает огонь. Когда он ставит пикап на парковку, гул мотора повторяется с назойливой тяжестью, усиливаясь до неприятного уровня, и Истон поворачивается ко мне.

— Каким бы странным ни был этот день, спасибо тебе, — говорю я, слишком вымотанная, чтобы смущаться.

Он слегка склоняет голову. Его взгляд скользит по моим растрепанным ветром волосам, а затем возвращается к моим глазам.

— Слушай, я улетаю в воскресенье, так что, если ты всё еще готов к интервью… в общем, мой номер у тебя есть, — говорю я.

Еще один едва заметный кивок не дает понять ровным счетом ничего. Я продолжаю смотреть на него, прекрасно осознавая, каковы шансы. Скорее всего, я больше никогда его не увижу. И, если честно, я бы ни на секунду не удивилась, брось он меня сегодня где-нибудь на обочине несколько часов назад.

— Это было… — из меня вырывается смешок, и уголки его губ чуть приподнимаются в ответ. Что-то внутри сжимается от мысли, что я, возможно, больше никогда не увижу улыбку Истона Крауна.

— Пока, — шепчу я, захлопывая дверь его пикапа и направляясь к входу в лобби, изо всех сил стараясь не обернуться.

Рев его двигателя я слышу лишь тогда, когда оказываюсь уже далеко за стойкой ресепшена.