Hypnotised

Натали

Когда самолет касается полосы в Солт-Лейк-Сити, легкий туман в голове, вызванный шампанским, оказывается, как нельзя кстати, потому что миссия Джоэла — доставить меня на концерт, мгновенно превращается в хаотичную гонку. Как выясняется, водитель уже ждет нас обоих. Стоит моему багажу перекочевать в тонированный черный внедорожник, и мы сразу же срываемся с места, мчась к площадке.

Большую часть дороги я привожу себя в порядок, пока Джоэл начинает серию телефонных звонков, коротко и жестко раздавая указания службе безопасности. Он настаивает на том, чтобы нас провели к сцене максимально незаметно, без лишнего внимания. Истон совсем не преувеличивал, когда говорил, что без Джоэла нам не обойтись. Последние два месяца он был для нас настоящим белым рыцарем: единственный водитель, который возил нас по укромным местам и каждый раз умудрялся доставить туда и обратно безопасно и без лишних глаз.

Сейчас Джоэл явно чувствует себя хозяином положения, четко выстраивая наше прибытие и сразу же проводя нас за кулисы. У меня есть несколько минут, чтобы подправить свой макияж на скорую руку, ведь из десяти минут, отведенных на сборы, три я провела в душе. К счастью, кудри выглядят вполне прилично. Я слегка освежаю их сухим шампунем, и они тут же оживают, благодаря маленькому чуду в бутылке.

Нервно отбивая ритм каблуками по полу внедорожника, я делаю последний пшик духов и краем глаза смотрю на Джоэла. Он улыбается, печатая сообщение.

— Не нервничай. Ты выглядишь потрясающе.

— Сама не понимаю, почему я так взволнована. Он видел меня в самом худшем виде.

— Как и ты его, — спокойно добавляет он. — Не забывай об этом.

Я киваю и сжимаю его руку, когда он смотрит на меня.

— Спасибо тебе, Джоэл. Правда. За всё. Я даже не знаю, как бы мы справлялись без тебя. Надеюсь, Истон дает тебе почувствовать, как ты ему важен. Потому что для меня ты точно важен.

— Дает. И ты тоже. Так что не за что, милая.

Не в силах удержаться, я снова достаю пудреницу и кончиками пальцев прохожусь по краям губ, убирая излишки матовой помады глубокого розового оттенка, на которой в итоге остановилась. Я почти ничего не успела собрать, и в этом суматошном возбуждении даже не представляю, что именно лежит в моем чемодане, но мне всё равно. В прошлые наши встречи одежда и так казалась чем-то необязательным, и я мысленно благодарю вселенную за то, что месячные закончились еще на прошлой неделе.

Сейчас в голове только он. Его губы и те эмоции, которые каждый раз скрываются в его поцелуях. Его вес, звук стонов, блаженство, накрывающее нас всякий раз, когда мы соединяемся. Разговоры в подушках, способные тянуться часами. Его взгляд сверху вниз и то мгновение, когда я уже знаю, что он скажет дальше. Всё сразу.

Живот сводит от неконтролируемого трепета, будто бабочки, вызванные одним лишь Истоном, сходят с ума внутри меня, пока мы мчимся навстречу моей собственной сверхновой рок-звезде. И только спустя целую вечность мы наконец заезжаем в подземный гараж концертного зала, прямо к лифту.

— Готова? — спрашивает Джоэл, а я смотрю на пятерых внушительных охранников, которые мгновенно окружают внедорожник.

Господи, Краун.

— Пошли, — говорю я, беру Джоэла за руку и выхожу из машины, стараясь не закатывать глаза, пока охрана смыкается вокруг нас.

Проходит всего несколько секунд, и мы уже выходим из служебного лифта, после чего охранники ведут нас по череде коридоров. Чем ближе мы подходим, тем громче становится вокруг, и вместе с этим во мне нарастает почти физическая потребность поскорее добраться до Истона. Если бы я знала, в какую сторону мы движемся, я бы уже бежала.

— Давно они начали? — спрашивает Джоэл одного из молчаливых охранников.

— Чуть больше часа, — отвечает тот и тут же рявкает на нескольких девушек, слоняющихся у двери гримерки. — Назад!

— Проклятье, — бурчу я с разочарованием.

Обычно сет Истона длится около часа двадцати. Когда мы резко сворачиваем направо в еще один коридор, на этот раз пустой, я мысленно проклинаю то, что пропустила концерт. Каблуки гулко отдаются эхом, пока я почти бегу вперед. И в этот момент звучит вступление гитары Эл-Эла — последняя песня одного из двух сетов, которые Истон чередует, — и зал взрывается оглушительным ревом.

— Пожалуйста, быстрее, — вырывается у меня, и я, не сдерживаясь, ускоряю шаг, чувствуя, как настроение падает от мысли, что я вот-вот пропущу весь концерт.

Джоэл крепче сжимает мою руку. Я всё-таки выдавливаю улыбку, когда он подмигивает мне в ответ, спокойно и ободряюще.

Даже понимая, что до биса осталась всего одна песня, я всё равно рада, что мы успели и увидим хотя бы часть.

Охрана останавливается и расступается перед нами у подножия лестницы. Джоэл ведет меня наверх за руку, и уже в следующую секунду тревожная реальность будто отступает, потому что в поле моего зрения появляется Истон.

Он уже на середине Brimstone — одной из моих любимых песен, которая совсем недавно взлетела на первое место в чартах Billboard, — и я впервые с момента посадки самолета делаю полный вдох. Я смотрю только на него. Истон сжигает сцену: голос рвет микрофон, пальцы выжимают аккорды, гитара воет. Футболка липнет к груди от пота, волосы темные и мокрые. Я уже совсем близко, но всё равно не могу успокоиться. Во мне вспыхивает почти животное желание просто рвануть к нему.

Проходит всего несколько секунд, и весь мир вокруг растворяется. Я сосредоточена только на Истоне и замечаю, как меняется его осанка в тот самый миг, когда он чувствует мое присутствие. Я не упускаю легкую улыбку, едва заметно тронувшую его губы, прежде чем он переводит взгляд на меня. Всё мое тело будто вспыхивает, когда он окидывает меня долгим, медленным взглядом, задерживаясь на куртке. И даже с моего места я вижу удовлетворение на его лице, когда улыбаюсь ему в ответ.

Оставаясь вне поля зрения первого ряда, я постепенно продвигаюсь к нему, пока он не разрывает наш зрительный контакт, склоняя голову и уходя в гитарное соло. Тэк вколачивает ритм в барабаны с такой силой, будто подчиняет их себе, а Эл-Эл и Сид раскачиваются рядом с Истоном, и песня разливается по переполненному залу грохочущей волной.

За два месяца после Далласа его аудитория выросла до поразительных масштабов, и в этом нет ничего удивительного. Но быть здесь и видеть это своими глазами — совсем другой уровень осознания. В ту же секунду, как песня заканчивается, свет гаснет, и зал, заполненный тысячами людей, взрывается криками восторга.

Я не позволяю себе раскиснуть из-за того, что пропустила концерт и успела лишь на бис Истона. Вместе со всеми я аплодирую, искренне и с энтузиазмом, когда свет снова загорается.

Я здесь. Истон здесь. И где-то совсем скоро я буду рядом с ним, наедине. От этой мысли моя улыбка становится шире, и когда Истон снова бросает взгляд в мою сторону, я беззвучно произношу:

— Прости.

Он мягко качает головой, а ответная улыбка выбивает из меня дыхание, пока я жадно ловлю каждый его штрих взглядом. На нем всё черное: джинсы, ботинки и кожаные браслеты на запястьях. Те самые, в которые я вцеплялась зубами в прошлый раз, оставив на коже следы, когда он брал меня жестко. Одного взгляда на них хватает, чтобы воспоминание вспыхнуло снова, и я невольно сжимаю бедра.

Истон тянется за бутылкой воды, делает несколько жадных глотков, пока зал захлестывает волна безумия. Он оборачивается к группе, и в его лице мелькает легкое недоумение, когда Тэк, Эл-Эл и Сид по очереди кивают ему, будто сами до конца не верят, что всё это происходит с ними на самом деле.

Очевидно, он наслаждается каждым мгновением, и они чувствуют то же самое. Какие бы разногласия ни были у него с Эл-Элом, сейчас они явно отложены в сторону ради этого момента. Истон неторопливо подходит к микрофону, привычная уверенность читается в каждом его движении, когда он сжимает стойку.

— Черт возьми. Спасибо вам, огромное, Солт-Лейк, — говорит он и жестом указывает на группу. — Поаплодируйте REVERB!

Ответ зала накрывает меня волной гордости. Я качаю головой, поражаясь тому пути, который они прошли, и той разнице между противоречивым мужчиной, с которым я познакомилась, и артистом, от уверенности которого захватывает сердце, стоящим всего в нескольких шагах от меня. Мое восхищение им только растет, когда он снова говорит в микрофон:

— Я знаю, у вас у всех полно дел и своя жизнь, — говорит он, — но мы тут подумали… у вас найдется время еще на одну песню?

Толпа отвечает так, что Истон широко улыбается, глядя на неё почти смущенно. Эмоции, только начинающие проступать на его лице, становятся еще заметнее на огромном экране за сценой. Камера переключается, и теперь мы видим зал его глазами. Я замираю, едва осознавая, что именно открывается ему с этой точки.

— Может, для начала создадим нужное настроение?

В ту же секунду зал погружается во тьму. Ожидание сгущается в воздухе, и проходит несколько мгновений, прежде чем шум постепенно стихает. А потом по залу разливается бархатный голос Истона:

— Здесь довольно темновато. Поможете мне, Солт-Лейк?

Погруженный во тьму зал отвечает оглушительным ревом, и экран больше не показывает публику. Не в силах сдержаться, я подхожу к краю сцены и выглядываю в зал. Вид тысяч огоньков от поднятых телефонов перехватывает дыхание — они продолжают загораться один за другим, сотнями сразу.

— Идеально. Спасибо, — говорит Истон.

В ту же секунду над ним загорается одинокий прожектор, и он уже сидит за роялем, лицом ко мне. Я мгновенно расцветаю от мысли, что сейчас он гораздо ближе, чем тогда, когда пел у микрофона. С моего места я вижу его отчетливо: линию челюсти, свет в глазах. Истон устраивается за инструментом, а мы все замираем в ожидании того, какую кавер-версию он для нас приготовил.

Как бы я ни старалась, Истон неизменно отказывается выдавать, какую именно песню он собирается исполнить на следующем концерте. Ни одна моя попытка подкупить его не срабатывала. Даже когда я пускала в ход особенно изобретательные, откровенные способы, результата это не приносило.

Устроившись поудобнее, Истон слегка наклоняется вперед и обращается к залу, лениво проводя пальцами по клавишам рояля.

— Сегодня я хочу попробовать кое-что новое, так что прошу, не судите строго.

В ответ по залу прокатывается еще один почти благоговейный гул, за который он награждает публику своей фирменной полуулыбкой. Легкий флирт, хотя на самом деле они и так уже у него в руках. В последний раз устраиваясь поудобнее, Истон откидывает мокрые волосы со лба, и мне открывается его безупречное лицо. Сегодня он кажется мне красивым как никогда. Моя сверхновая — звезда, сияющая особенно ярко там, где ему и место. Он счастлив, и это невозможно не заметить.

— Я позаимствовал эту песню у одного старого друга нашей семьи, — говорит он. — Он научил меня играть на пианино, так что, думаю, он не будет против.

Он принимает позу за инструментом, и зал постепенно стихает. Одинокий луч прожектора над ним становится чуть мягче. Истон склоняет голову, и где-то со сцены начинает звучать синтезированная, но при этом удивительно красивая мелодия. Через мгновение он вступает, но тут же сбивается.

— Черт… ну, возможно, он всё-таки будет против. Прости, Крис.

Его смущенный смешок вызывает волну поддерживающих и ободряющих возгласов, и я не могу сдержать улыбку.

Он нервничает.

Та оголенная уязвимость, с которой он сейчас выходит к миру — к миру, которого боится, — доводит меня до слез, когда он начинает снова. В этот почти волшебный момент, когда всё, что я к нему чувствую, вот-вот вырвется наружу, он уносит нас всех за собой самой красивой мелодией.

Вскоре Истон начинает петь первые строки о потерянности, о внутренней борьбе, и именно в этот миг поднимает взгляд на меня. За несколько сбившихся вдохов я проживаю заново нашу первую встречу в баре и тот момент в саду, когда он протянул мне руку, предлагая пойти с ним. Слезы уже мерцают в моих глазах, и я смотрю на него, пока наша история продолжает раскрываться в выбранной им песне.

В этих строках Истон поет о состоянии мира, о наших различиях, о том чувстве принадлежности, которого мы все ищем… и о том, как иногда находим его во взгляде другого человека.

И именно тогда до меня доходит, что он поет мне. Серенадой. Для меня. И эта песня — про нас. Я проживаю всё заново, и в груди становится почти физически больно. Проходит еще несколько тактов, несколько строк, от которых замирает сердце, и группа постепенно вступает, рассредоточенная вокруг него в кромешной темноте.

Истон поднимает голос, уводя его куда-то выше, за грань реальности. Каждая строка бьет точно в меня, в самую глубину, и я больше не сдерживаю слез. Сердце колотится всё быстрее, грудь вздымается, и в памяти всплывают его слова из Сиэтла.

Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент. Прямо сейчас. Прямо здесь. Только ты и я в гребаном внедорожнике, едущем в никуда. Пообещай, что запомнишь.

— Здесь только мы, — шепчу я, не отводя от него взгляда, зачарованная тем, как он захватывает меня целиком. Медленно и неумолимо тянет к себе, несмотря на расстояние между нами. Сейчас я не чувствую его вовсе. И за всю свою жизнь я не испытывала ничего подобного. Этой близости. Этого ощущения — когда ты принадлежишь кому-то настолько полностью.

Это невозможно купить.

Невозможно разлить по бутылкам.

Невозможно повторить, скопировать или подделать.

Быть рядом с Истоном в любом формате — всё равно что пытаться удержать падающую звезду. Где-то глубоко внутри я знаю: если не проживу это время с ним до конца, если не впитаю каждую секунду, я однажды буду жалеть, глядя, как он горит всё ярче. И пусть кажется невозможным, что он вообще когда-нибудь погаснет, я точно знаю одно — я хочу гореть вместе с ним так долго, как это вообще возможно.

Нет сравнения этому чувству. И, наверное, именно в этом и есть смысл жизни. Любовь — это принадлежность, это цель, это само определение того, что значит жить.

Он продолжает петь о том, какое влияние я на него оказываю, и его голос ласкает меня целиком, с головы до ног покрывая мурашками и навсегда выжигая себя в моем сердце. С каждым плавным движением его языка — оружия, против которого не существует никакой защиты, — удар становится всё глубже, и меня накрывает эйфория, не поддающаяся описанию.

Окруженная тысячами людей, я всё равно остаюсь в его плену, окончательно и бесповоротно осознавая: я безнадежно, отчаянно и до боли, черт возьми, влюблена в Эллиота Истона Крауна.

Пусть сейчас он и рок-звезда, для меня прежде всего он был мужчиной с мягкой, бережной душой. Тем, кто сумел дотянуться до меня и разглядеть скрытые истины, которые я прятала, а затем заставил меня признать важные части самой себя и то, чего я на самом деле хочу. Мужчиной, рядом с которым я почувствовала себя значимой в момент, когда сомневалась в своем пути и во всем, что, как мне казалось, знала о жизни. Мужчиной, который позволил мне стать этой женщиной, одновременно подсадив меня на новые желания. Желания, которые он сам во мне пробудил и создал, прежде чем подарить ту самую любовь, о которой я мечтала. Любовь, которую надеялась однажды испытать.

Становясь ею, мы оба пали — без защиты, обнаженные и уязвимые, единственным возможным способом. И, пожалуй, самое сильное во всем этом то, что он помог выстроить наш любовный сюжет именно таким, каким его рисовало мое сердце.

Это не имеет никакого отношения к другим людям, несмотря на то, как всё началось.

Эта история любви — наша. И только наша.

Все эти истины обрушиваются на меня за считаные секунды, пока он виртуозно играет опьяняющую, романтичную мелодию — словно симфонию, сотканную из самых прекрасных нот. Взгляд Истона по-прежнему прикован ко мне, и он без усилий берет каждую из них, пока его пальцы скользят по клавишам.

По мере того как песня набирает силу, на сцене один за другим вспыхивают прожекторы, высвечивая из темноты группы музыкантов. Последними появляются скрипачи, и они вступают, наполняя зал живым, дрожащим звучанием.

Он всё это спланировал. Каждую секунду. Для меня.

Стоя внутри ожившей мечты и плывя на той любви, которую к нему чувствую, я ловлю его взгляд. Наши взгляды сцеплены, и в эти самые красивые минуты моей жизни всё между нами читается без слов.

Музыка достигает кульминации, и по мне пробегает электрическая дрожь. Истон наклоняется ближе к микрофону, его взгляд становится глубже, напряженнее, а признание звучит предельно ясно.

— Я люблю тебя.

Рев толпы заглушает мой судорожный вдох. Я хватаюсь за грудь, глаза мгновенно наполняются слезами. Не желая упустить ни секунды, я поспешно вытираю их, пока сердце мечется и колотится внутри. Та женщина, которой я была до этого мгновения, больше не существует. Где-то глубоко внутри я понимаю, что никогда уже ею не стану — женщиной, не знающей, что значит такая любовь. Все прежние представления о том, какой она должна быть, меркнут и теряют значение, потому что его признание заставляет меня чувствовать себя бессмертной.

Мое решение приходит легко.

Я больше не собираюсь прятаться. Ни от кого. Я больше не собираюсь скрывать свою любовь к этому мужчине. Точка. В голове начинают разворачиваться бесконечные, прежде подавленные картины будущего, пока он продолжает отдавать себя мне, свою любовь, вплетая ее в самую красивую из любовных песен.

Он любит меня.

Он. Любит. Меня.

Словно прочитав мои мысли, Истон одаривает меня застенчивой улыбкой, и за его спиной экран заполняется покачивающимися огоньками зала. Сила нашей связи разливается по всему стадиону — по крайней мере, именно так это ощущается, — накрывая меня с головой, пока он допевает последние строки.

Ноты рояля еще висят в воздухе, когда скрипки взмывают вверх, и зал погружается во тьму.

В следующую секунду пространство взрывается восторженными криками. Сквозь темноту я различаю, как сдвигается с места скамья у рояля, подсвеченная небольшим ярким светом снизу. Мое лицо всё еще в слезах, я собираюсь с силами. Глаза продолжают наполняться влагой, кожа головы покалывает, когда он стремительно направляется ко мне.

Шесть футов… пять… четыре… три — и он появляется передо мной. Я бросаюсь к нему, и он легко ловит меня, целуя так, словно вокруг нет стадиона, ревущего от восторга. Но успокаивает он именно меня. Его теплые ладони нежно удерживают, стирают мои слезы, пока поцелуй становится глубже и настойчивее. В нем столько убежденности с обеих сторон, и с каждым уверенным движением языка он словно вплавляет нас друг в друга всё сильнее.

Эти драгоценные, судьбоносные секунды существуют только для нас.

Натали и Истон.

Он прерывает поцелуй, когда загорается свет, и сразу же начинает уводить меня в сторону, туда, где безопасно.

— Н-нет, — говорю я, выдергивая руку. — Нет. Хватит прятаться.

Он смотрит на меня сверху вниз, взвешивая мои слова.

— Ты уверена?

— Абсолютно, — всхлипываю я. — Я л-люблю тебя, Истон. Вс-еем, что во мне есть. Больше никаких тайн. Ни от кого.

Ликование вспыхивает на его лице, когда он снова притягивает меня к себе и целует. Этот поцелуй еще сильнее предыдущего. Я вцепляюсь в него, чтобы не подогнулись колени, пока он углубляет его, а наши руки скользят друг по другу с почти благоговейной нежностью. Вокруг нас начинает двигаться размытое пятно из тел, но мы продолжаем прижиматься друг к другу, не отпуская, пока наши языки находят друг друга, а между нами текут безмолвные обещания. Мы скрепляем себя этим поцелуем до тех пор, пока нас не прерывают.

Мы улыбаемся друг другу, носы почти касаются, и я наконец произношу:

— И подумать только… я п-паниковала из-за того, что ты не ответил мне на сообщение, — бормочу я.

— Я не собирался тянуть еще хоть один гребаный день, не сказав тебе этого, — он прижимает слова прямо к моим губам.

— Господи… я не могу поверить, что ты сделал это… Вот так.

— Спокойно… и счастливо? — дразнит он, повторяя мои слова, сказанные утром.

Боже, это правда было сегодня утром?

— Это ты. Только ты заставляешь меня так з-заикаться и теряться, — выдавливаю я, запинаясь. — Между прочим, я в-вполне властная женщина во всех остальных аспектах своей чертовой ж-жизни. — Я всхлипываю, тщетно пытаясь взять себя в руки. — Н-надеюсь, ты д-доволен. Я… я сл-сломлена. Ты м-меня сломал!

— Справедливо, — читаю я по его губам, потому что шум вокруг становится всё громче.

— Ч-что, ч-черт возьми, мне т-теперь д-делать? — всхлипываю я и качаю головой, пока он аккуратно стирает потекшую тушь под моими глазами.

Он обхватывает мое лицо ладонями, пристально вглядываясь в меня.

— Выходи за меня.