White Noise

Истон

Добавляя вес на штангу, я бросаю взгляд вниз, телефон загорается входящим сообщением.

Натали: Я просто хочу, чтобы ты знал. Тебе не о чем жалеть и не из-за чего переживать после того, чем ты сегодня со мной поделился.

Осушив бутылку с водой, я опускаюсь на скамью и отвечаю.

Я: То есть ты всё еще не считаешь себя ни злодеем, ни стервятником?

Натали: Именно.

Я: Тогда если мои секреты с тобой в безопасности, о чем ты вообще будешь писать?

Натали: Позволь мне самой об этом побеспокоиться.

Точки появляются и исчезают почти целую минуту, а потом пропадают совсем.

— И-и-ист! — раздается голос мамы сверху, с лестницы в подвал, который отец много лет назад переделал в ультрасовременный домашний спортзал и кинотеатр. — Я оставила тебе ужин на кухне, если проголодаешься!

— Ладно, спасибо, — откликаюсь я, всё еще рассеянно думая о лице Натали, искаженном паникой, когда мама звонила сегодня днем. По ее реакции было очевидно: ответы на часть ее вопросов скрыты именно там. И всё же я сам удивился тому, как легко позволил ей уйти, не требуя объяснений.

Я: Что ты так боишься мне сказать?

Точки снова появляются и исчезают, уже больше минуты. Я не могу сдержать ухмылку. Я загнал ее в угол, и она мечется.

Я: Ты правда так меня боишься?

Ответ приходит мгновенно. Дерзкий, упрямый, в ее стиле.

Натали: Нет.

Очевидно, что ее уверенность в себе — часть воспитанная, часть врожденная. Я ни секунды не сомневаюсь, что сегодня она говорила правду: ее жизнь выстроена, структурирована, и, скорее всего, ей так комфортно. Но мне чертовски нравится наблюдать, как за то короткое время, что мы знакомы, ее защита то осознанно, то случайно дает трещины. Чем больше мы проводим времени вместе, тем сильнее меня затягивает то, как она сама удивляется себе в эти моменты, будто не ожидала от себя такой реакции.

Если бы она только знала, какой невероятно красивой становится, когда перестает держать себя под контролем и позволяет себе быть естественной.

Мои пальцы легко скользят по экрану, приглашение рождается само собой.

Я: Хочешь завтра снова потеряться?

Натали: Не чувствуй себя обязанным.

Я: Я и не чувствую.

Я коротко хохочу, наблюдая, как точки появляются и исчезают — ответа всё нет.

Я: Ох уж, эта женщина.

Натали: Ладно.

Я: Я напишу тебе.

Натали: Спокойной ночи.

Пальцы задерживаются над экраном, пока по мне прокатывается новая волна энергии. Я и сам не могу понять, что заставило меня так много ей открыть, без веской причины, особенно когда очевидно, что она всё еще многое от меня скрывает. Мои собственные признания лились так, будто я приберегал их именно для нее. Почему-то мне важно, чтобы она поняла мою логику. Поняла меня.

И странно, после того как я высадил ее у отеля, я даже не спорил с собой из-за сказанного. Куда сильнее меня выбило другое чувство — то, что я испытал в тот момент, когда она ушла в отель, прочь от меня.

Адреналин всё еще бурлит в теле, во многом из-за странной, неожиданной связи, которую я чувствую с ней. Притяжение плотное, нарастающее, но сильнее всего меня цепляет ее загадка и то, чего она от меня хочет. Я видел, как она не раз колебалась, когда по дороге обратно бросала на меня взгляды. У меня почти нет сомнений: ей хочется признаться в том, что ее гнетет. Но я не собираюсь требовать этого, скорее всего, я всё равно не услышал бы всей правды.

Откинувшись, я снова принимаюсь за подходы, прокручивая в голове прошедший день. Свет в ее глазах, когда она смотрела на меня с тем же любопытством, будто и она ищет во мне ответы на похожие вопросы.

Она сторонится нашего притяжения, и я не из тех, кто будет на него давить. Но сегодня, черт возьми, мне этого хотелось. Она стала чертовски сильным отвлечением от той тревоги, что уже несколько недель не отпускает меня из-за релиза.

Возможно, именно поэтому я так остро ее чувствую. Потому что, если в последнее время мне и было что-то по-настоящему нужно, так это передышка.

— Ты сегодня вообще собираешься подняться наверх? — доносится голос отца снизу у лестницы. Он убавляет громкость White Noise[37] группы Exitmusic — трек, который сейчас удивительно точно ложится на мои карьерные метания.

Я выжимаю штангу и аккуратно возвращаю ее на стойку.

— Ты что, жмешь без страховки? — бурчит он, пока я сажусь и вытираю лицо полотенцем.

— Ты превращаешься в мягкотелую старушку, — поддеваю я.

— Это, опасно, черт побери, — ворчит он, и я в ответ приподнимаю обе брови.

В его глазах мелькает осознание, что он только что включил режим гиперопеки. Отец смущенно улыбается.

— Виню твою чрезмерно заботливую мать, — вздыхает он, потирая затылок. — Бля… я правда стал тем самым отцом, да?

У отца не было идеальных родителей. Оба пили и умерли с разницей в четыре года уже после моего рождения. По словам мамы, папе пришлось содержать их в то время, когда у него самого не было за душой ни гроша, и, к сожалению, это едва не стоило ему мечты о карьере. Я не помню их совсем. Но я точно знаю: какими бы они ни были и как бы этого ни заслуживали, отец поддерживал их финансово до самого конца.

Зная это, я не слишком давлю на него за излишнюю опеку. Но вместе с мамой, они иногда перегибают. Ни один из них не может долго не проверить, как у меня дела. Порой я жалею, что у меня нет брата или сестры, так хоть немного разгрузили бы этот контроль.

— Всё нормально. В следующий раз будешь меня страховать, — говорю я. — Заодно сможешь разглядывать свою кутикулу, пока твой живот продолжает расти.

Он одаривает меня своим фирменным суровым взглядом, а я смеюсь. Если честно, отец всё еще в довольно хорошей форме и регулярно ходит в зал, просто уже не так фанатично, как раньше.

— Это одно из преимуществ пенсии, — защищается он.

Я не нахожу в этом утверждении ничего хорошего и сразу это озвучиваю:

— Не вижу здесь никаких плюсов. Ты правда завязал окончательно?

Он пожимает плечами, будто сам не уверен. Но всё чаще и он, и остальные участники группы отказываются от выступлений, даже от разовых, ни к чему не обязывающих концертов.

Он смотрит на меня внимательно, почти прицельно, и я напрягаюсь, заранее зная, к чему он клонит.

— Меня куда больше интересует то, что сейчас начинается у тебя.

Я вздыхаю. По моему лицу он легко считывает: я не хочу об этом говорить. Но сбавлять обороты он не собирается.

— Просто скажи, где ты сейчас витаешь. Что у тебя внутри.

Папа — единственный, кто слышал мою музыку. Мама много раз слышала, как я пою и играю, но ни одной из записанных песен я ей так и не показал.

— Ты необъективен, — говорю я.

— Я знаю, насколько ты одарен. И дело не просто в таланте, Истон. Это по-настоящему выдающийся уровень. И ты это тоже знаешь, — он раздраженно качает головой. — Ты правда думаешь, что я хоть на секунду стал бы тебя подталкивать, если бы считал, что твоя музыка не заслуживает слушателя? То, что ты сделал, это разнос! И я горжусь тобой.

Его спокойное признание выбивает меня из колеи, хотя я не раз замечал, каким взглядом он смотрит на меня после того, как я даю ему послушать новый трек. Я позволял ему лишь слегка помогать шлифовать звук, не больше. Если быть честным, он действительно в какой-то мере поучаствовал в продюсировании, но совсем немного: большая часть моей работы так и осталась нетронутой. Зато он сделал другое, укрепил мой хребет, помог отточить навыки музыканта и автора. И при этом всегда — всегда — оставлял мне достаточно пространства, зная, что я хочу пройти этот путь сам.

— Иногда мне требуется всё мое самообладание, чтобы не сказать твоей матери, что нам наконец придется делить нашего сына… и надолго, — говорит он.

Он без труда считывает причины моей осторожности, потому что снова и снова вчитывался в смыслы, спрятанные в моих текстах.

— Ты контролируешь всё это, сын. Ты сам так сделал. И, черт возьми, как же я хотел бы, чтобы у нас была такая же возможность, когда мы только начинали.

Я киваю, это правда. Хотя «Мертвые Сержанты» подписали контракт с одним из крупнейших лейблов в индустрии, им годами приходилось подчиняться воле компании и всем тем, кто стоял выше, прежде чем они сумели отстоять право решать всё самим. Я не собираюсь идти по этому пути ни при каких обстоятельствах.

— Просто… ты уже дохрена ради этого сделал, — продолжает он. — И теперь, когда ты всерьез задумываешься о следующем шаге, мне стоит нечеловеческих усилий не накинуться на тебя с криком «давай, иди и делай», потому что ты сам прекрасно знаешь, в ту самую секунду, как ты решишься…

Он улавливает мое раздражение и тяжело выдыхает.

— Ладно. Пока оставим это. Но если ты не поднимешься наверх, ты же понимаешь, что она…

— Что — «она»? — резко обрывает его мама, уже стоя на середине лестницы в подвал.

Отец заметно вздрагивает; в глазах мелькает тень опасения, когда она доходит до площадки и скрещивает руки на груди.

— Что я сделаю?

— Господи, Граната, — он поворачивается к ней, в глазах уже пляшут искры, и он машинально похлопывает себя по карманам.

Я прикусываю губу, чтобы скрыть улыбку. Я знаю, что сейчас будет.

— Что ты ищешь? — хмурится мама.

— Твой намордник, — невозмутимо отвечает папа, и я не могу сдержать смешок.

— Кажется, я видела его рядом с пособием «Как хирургически удалить мужу яйца во сне для чайников», — парирует она.

Он и бровью не ведет:

— Я тебе сегодня говорил, какая ты заноза в заднице?

— Каждый день, — она приподнимает бровь, давая понять: меняться она не собирается. Ни сегодня, ни когда-либо.

Их словесная перепалка снова возвращает мои мысли к голубоглазой красавице, которую я высадил всего несколько часов назад. Мы с ней последние два дня общаемся примерно в том же духе, и я ловлю себя на том, что улыбаюсь всё шире.

— Это что такое? — спрашивает мама.

Я хмурюсь.

— Что — «что»?

Она впивается в меня внимательным взглядом.

— Ты так не улыбался с четвертого класса. С тех пор как получил цифровую валентинку от Авроры Лонг.

— Чушь собачья. И откуда тебе вообще это знать?

— Я многое знаю. И эту улыбку тоже, — спокойно отвечает она.

— Стелла, — вздыхает отец. — Отстань от него. Он наконец-то снова ночует дома.

— Серьезно, мам, — вмешиваюсь я, пользуясь его поддержкой. — Я просто пойду возьму тарелку.

— Уклоняешься от темы, — бросает она мне вслед и тут же разворачивается, чтобы последовать за мной.

Я взлетаю по лестнице, перепрыгивая через ступеньки.

— Я съезжаю, — снова угрожаю я, зная, что это подло, но сейчас этого хватит, чтобы сбить ее со следа.

А если честно, я и сам пока не понимаю, что происходит с женщиной, которая умудрилась так быстро влезть в мою жизнь, а теперь еще и в мою голову.

Снизу, у подножия лестницы, раздается вскрик мамы, а вслед голос отца, в котором слышно откровенное веселье:

— Беги, сын! Я возьму это на себя!

— Ах ты придурок… — начинает мама, но ее протест обрывается. И мне даже не нужно оборачиваться, чтобы понять: папа затыкает ее так, что видеть это мне совершенно не хочется.

Ухмыляясь, я выключаю свет наверху лестницы и слышу, как их голоса смешиваются в приглушенном шуме, пока я оставляю их по ту сторону. Схватив свою тарелку с ужином со столешницы, я почти бегом поднимаюсь к себе в комнату, за тем самым редким уединением. Последние годы я почти не ночевал дома, одержимость брала верх и поглощала меня настолько, что я едва не потерял из виду любую жизнь за пределами этого круга.

Спустя какое-то время, стоя под горячими струями душа, я ловлю себя на том, что снова и снова думаю о темно-синих глазах, блестящих губах и кудрявых волосах с клубничным оттенком. Плотная пена собирается в бездействующих ладонях, тело откликается на эти образы, и я позволяю этому случиться и выпускаю часть напряжения, прежде чем вытереться и натянуть спортивные штаны.

Когда наконец оказываюсь под одеялом, понимаю, что всё больше благодарен этому вторжению и всё решительнее настроен искать утешение рядом с ней столько, сколько нам отведено. Возможно, у меня осталось всего несколько дней, чтобы найти передышку в этом отвлечении, которое буквально свалилось на мой порог. Но пока этого достаточно.

Я просыпаюсь спустя несколько часов в той же позе, в какой уснул, и понимаю, что спал лучше, чем за последние недели.