Lovesong

Натали

Истон устраивается на водительском сиденье, настраивает зеркало заднего вида и поворачивается ко мне.

— Что? — спрашиваю я, когда он заводит внедорожник и вопросительно приподнимает бровь.

— Серьезно, у меня высокий IQ, но мысли я читать не умею…

Я не успеваю договорить. В одно мгновение Истон Краун оказывается слишком близко, накрывая меня собой, чтобы пристегнуть ремень. Он слегка вспотевший, и от его темных волос пахнет невероятно, как и от всего самого. Меня буквально вышибает из колеи от того, насколько он сейчас близко со мной.

Я жадно впитываю всё, что могу: удивительно длинные ресницы, темную родинку у линии челюсти, текстуру его губ, которые в этот момент опасно близко к моим.

Не вдыхать. Не вдыхать. Не вдыхать.

В следующую секунду он уже отстраняется, а я остаюсь сидеть в состоянии, близком к сердечному приступу, пока он спокойно возвращается за руль, будто только что не лишил меня способности мыслить.

— Ты мог просто сказать, — поддеваю я его, пока он заводит машину. На губах у него играет улыбка. За неполные сутки меня опасно потянуло к этому мужчине. Не сразу, но теперь это очевидно — и это запретная зона. Я решаю пресечь всё на корню, переведя разговор в рабочее русло.

— Всё, теперь официально, — заявляю я, расставляя границы.

— Даже не хочешь войти в это плавно, да? — он качает головой и тянется за мое сиденье в свою сумку, снова вторгаясь в мое пространство. Его взгляд скользит по мне сверху вниз, прежде чем он достает телефон. Разблокирует, несколько раз тыкает в экран и протягивает его мне.

Беру телефон и вижу, что открыто музыкальное приложение. И не просто открыто — передо мной собранный плейлист. Любопытствуя, листаю дальше и понимаю, что конца ему нет. Сотни — если не тысячи — треков.

— Ты пытаешься меня отвлечь, позволив поиграть в диджея, Краун?

Он молчит, выруливая с парковки.

— Это вообще-то серьезная ответственность, если учесть…

— Ты не можешь ошибиться, — успокаивает он, останавливаясь у выезда на главную дорогу и бросая взгляды то в одну, то в другую сторону, с явной нерешительностью.

— Ты не знаешь, куда едешь?

— Неа.

Я закрываю его плейлист и открываю приложение с навигацией.

— Адрес у тебя есть?

— Есть.

— Ну так? — тяну я.

— Потерялся.

— Мы что, специально будем блуждать?

— Почему бы и нет? — говорит он, поворачивая направо. — Ты же сама сказала, что не хочешь ездить по туристическому маршруту.

— Как вообще можно заблудиться в городе, где ты прожил всю жизнь?

— Приличную часть детства я провел в турах с родителями и группой. Поверь, я умею теряться, где угодно.

— Ладно. Но на вопросы ты всё-таки отвечать будешь, — подчеркиваю я.

— На те, на которые захочу.

— Это не совсем честно.

Его взгляд становится жестче.

— Думаю, слова «честно» и «этично» нам лучше вообще не использовать, с учётом лицемерия.

— Принято, — вздыхаю я. — И я уже извинилась за это.

— Давай, выбирай, — кивает он на телефон в моей руке.

— Не любишь тишину?

— Не тогда, когда есть альтернатива, — бросает он.

— Мне стоит обидеться, учитывая, что ты сейчас со мной?

— Ну, я такой, какой есть, — задумчиво отвечает он.

— Ну, тогда ладно.

Вернувшись к его музыкальному приложению и списку треков, я листаю и наугад нажимаю на песню. Салон машины заполняет незнакомая музыка. Я отмечаю название: Lovesong группы The Cure[30]. Истон тут же начинает отбивать ритм пальцами по рулю и прибавляет громкость. Я тянусь к регулятору на панели и убавляю звук, одаривая его выразительным взглядом.

— Расслабься, — вздыхает он. — Мы еще к этому придем.

Он проезжает несколько миль, когда телефон внезапно звонит. Мы оба одновременно смотрим на экран на приборной панели.

Мама.

Наши взгляды задерживаются на имени, пока он сворачивает на ближайшую заправку. Когда он принимает вызов, у меня буквально округляются глаза.

— Мам, подожди секунду, ладно?

Спокойный ответ Стеллы звучит в динамиках:

— Ладно.

Меня накрывает острое желание сбежать, и, судя по всему, это написано у меня на лице. Истон отключает Bluetooth и наклоняется ко мне.

— Сходишь нам за чем-нибудь?

Я киваю, пока он тянется за кошельком.

— Я угощаю, — шепчу я. — Тебе что взять?

— Кофе. С сахаром и сливками. И воду.

Я киваю и вылетаю из внедорожника так, будто у меня под задницей пожар. У входа в заправку, прямо у двери, сидит пожилой мужчина. Лицо исполосовано глубокими морщинами, он выглядит изможденным, побитым жизнью; в руке — стакан, сжатый так, словно это его последняя опора. Он поднимает на меня взгляд, что-то бормочет, но я не разбираю слов.

Пробираясь между стеллажами, я думаю, ел ли Истон, и решаю набрать охапку снеков для нашего дорожного путешествия в никуда. Не могу не радоваться, что он вообще позвал меня сегодня. Если бы не это, я без сомнений слонялась бы по Сиэтлу без цели. По крайней мере, мой фальшивый повод быть здесь дает отвлечение.

Нервы натянуты после звонка Стеллы, и я стараюсь держать фокус на мужчине снаружи, у двери, решая расплатиться теми немногими наличными, что у меня есть.

Ты подходишь опасно близко, Натали.

Дрожа от напряжения, я выхожу из магазина и наклоняюсь, опуская всю мелочь, вместе с несколькими купюрами в стакан мужчины.

— Какого черта, леди?! Это был мой кофе! — визжит он, резко вскакивая и делая угрожающий шаг ко мне.

— Ой, п-п-простите, я думала… мне жаль, — выдавливаю я, ошарашенная его агрессией, и пятясь назад. В одной руке у меня пакет со снеками, в другой обжигающе горячий кофе для Истона, сумка прижата к боку. Не отрывая взгляда от мужчины, который сыплет проклятиями, вылавливая размокшие купюры из стакана, я распахиваю пассажирскую дверь внедорожника и буквально вваливаюсь внутрь, ища спасения под тяжелым, испепеляющим взглядом разъяренного бродяги.

И только чье-то прочищенное горло заставляет меня осознать: я в незнакомом месте. Новая волна ужаса накрывает с головой, когда я поворачиваюсь и вижу за рулем незнакомца. Он так же ошеломленно смотрит на меня в ответ.

— Эм… я могу вам чем-то помочь?

В ужасе я разглядываю пожилого мужчину, в чей пассажирский отсек только что вломилась, как вдруг в окне через один внедорожник появляется лицо Истона. По губам легко читается: «что за херня происходит?»

Я резко поворачиваюсь к водителю, он по-прежнему смотрит на меня выжидающе.

— О Господи, простите, мне так жаль. Я… простите! — выпаливаю я.

Выскочив из чужого внедорожника, я оббегаю его сзади и несусь к пассажирской двери Истона. Распахиваю ее и буквально ныряю внутрь, одновременно ставлю его кофе в подстаканник, раздавая команды:

— Поехали, поехали, поехали! Гони! — требую я, пока стыд накрывает с головой, и я прячу лицо в ладонях.

— Ремень, — спокойно приказывает он, даже не трогаясь с места.

— Ты сейчас серьезно, Истон?! Поехали! — паникую я, на ощупь нащупывая ремень безопасности.

— Более чем, — невозмутимо отвечает он. — Судя по всему, если кому-то сейчас и нужна страховка, так это тебе.

Я поворачиваюсь, чтобы испепелить его взглядом, но он уже не сдерживается и из него вырывается смех. Я наконец защелкиваю ремень.

— Пожалуйста, просто поехали, — молю я.

Шея пылает, когда он включает передачу и трогается с места, а я, запинаясь, пытаюсь объясниться:

— Т-тот мужчина снаружи… я положила деньги в его стакан. Я подумала, что он, ну… нуждается в помощи, а он начал орать, что это был его кофе, — выпаливаю я, пока смех Истона только усиливается.

— Это черный внедорожник. Обычная машина! — защищаюсь я.

Его смех становится еще громче. Я буквально съеживаюсь на сиденье, и следующие несколько сотен метров он то и дело фыркает и прыскает от смеха. Не в силах удержаться, я всё-таки бросаю на него взгляд с виноватой улыбкой. Он оборачивается, качая головой, и его глаза скользят по мне с откровенно веселым выражением.

— Да ладно тебе, придурок. Это была простительная ошибка. Такое могло случиться с кем угодно, — бурчу я, уже без особой злости.

— Я не совсем уверен, что это правда, — отвечает он.

Резко выдохнув, я снова смотрю в окно и держу улыбку при себе, пока его смешок наконец не стихает.

***

— Ладно, Краун, — объявляю я, убавляя громкость и поворачиваясь к нему. — Я дала тебе восемь песен, чтобы начать говорить.

Он тяжело вздыхает, кивает с видом обреченного человека, но всё же отвечает:

— То, что ты хочешь узнать, — мелочи. Это не имеет значения.

— Это ты так считаешь.

— Если речь обо мне лично, то это вообще не про главное. Ты даже мою музыку еще не слышала, так что обсуждать тут нечего.

— А что тогда «главное»?

— То, что я создал. Вся работа целиком. В основном у меня всё уже выстроено.

— Насколько «выстроено»?

— Шестьдесят три песни, — спокойно говорит он.

У меня буквально отвисает челюсть.

— Шестьдесят три песни для одного альбома?

— Нет. Я записал шестьдесят три на данный момент.

— Ты, блядь, шутишь? Это же… сколько… пять альбомов?

— Примерно, — отвечает он и задерживает на мне взгляд на несколько долгих секунд.

— И как давно ты записываешь музыку?

— С пятнадцати лет.

— Значит, твоя группа…

— У меня нет группы, — бормочет он, будто ему неловко это признавать.

— Подожди… ты играешь на всех инструментах сам?

Он опускает взгляд, голос становится тише:

— Я рос среди профессиональных музыкантов. Так что в этом нет ничего особенного.

Я смотрю на него ошеломленная.

— Ой, да брось. Не пытайся уйти от разговора ложной скромностью, Истон. Ты соврал мне, когда сказал, что не был вундеркиндом.

— Ты даже не слышала, что я записал, — защищается он.

— Подозреваю, ты прекрасно знаешь, насколько это хорошо. Ты вообще понимаешь, что для некоторых музыкантов такой объем — работа всей жизни?

Он фыркает.

— Потому что, если это выстрелит, я смогу расслабиться и жить припеваючи, да?

От него буквально исходит тревожная энергия — плечи напрягаются, осанка становится жестче.

— Значит, когда ты говоришь, что у тебя «нет выбора» …

— Я именно это и имею в виду, — перебивает он, бросая на меня взгляд. — Я не могу долго сидеть без дела. Мне нужно играть, слушать, писать, быть внутри этого. Без музыки я пустой. Я чувствовал это с самого детства. Но вместо того, чтобы рассчитывать на открытые двери, я пахал до изнеможения, делая всё, чтобы проложить свой путь.

— Каким образом?

Он надолго замолкает, прежде чем всё-таки заговорить.

— Когда мне было девять, мы отдыхали на озере Lake Tahoe[31] у одного из очень богатых, до неприличия обеспеченных друзей моих родителей. И папа застал меня за тем, что я мыл одну из лодок этого самого друга, за деньги.

— Зачем?

— Мама как раз перед этим возила меня в Мексику к родственникам. Именно там я впервые по-настоящему увидел, какие бывают социальные границы между людьми, и какое мышление нужно, чтобы выбраться из одной точки в другую. Это был не первый раз, когда я столкнулся с тем, как живут другие, но именно тогда это ударило сильнее всего. Тогда я понял, что решетки за забором охраняемого поселка, в котором я рос, — это всё равно решетки. Какими бы блестящими они ни были.

Он делает паузу.

— Именно тогда во мне и начало расти это раздражение от того, насколько мы были отрезаны от остального мира. И при этом я прекрасно понимал, какой ценой мои родители оказались по ту сторону этих ворот. Они надрывались, чтобы всё, что они вместе построили и заработали, было в безопасности.

Одной рукой он держит руль, другой проводит по джинсам.

— Папа это понял. Он всегда был помешан на трудовой этике и позволял мне зарабатывать, когда появлялась возможность. Иногда я таскал для группы легкое оборудование или мыл туалеты в студиях. Делал всё, что мог, чтобы откладывать деньги на собственное студийное время. Когда мне исполнилось пятнадцать, он официально оформил меня в штат — с той же оплатой, что и у всех остальных. Потому что я был настроен зарабатывать свои деньги, как и он.

— И ты не думаешь, что это могло бы расположить к тебе будущих фанатов?

— К сожалению, это, скорее всего, сочли бы уловкой. Поэтому я и не хочу, чтобы они когда-нибудь об этом узнали.

Я выдыхаю и качаю головой, пока он долго и внимательно смотрит на меня.

— Я однажды смотрела документальный фильм, где Джон Леннон разговаривал с фанатом возле своего дома. Было очевидно, что у того парня серьезные проблемы с психикой — до такой степени, что никакой обычный разговор не мог убедить его в том, что Джон не является ответом на все его вопросы. И Джон всё равно впустил его к себе, накормил и поговорил с ним настолько бережно, насколько мог, пытаясь донести главное: он не решение. — Я делаю паузу. — Для людей, находящихся на виду, это по-настоящему пугающий сценарий. Как вообще, черт возьми, можно нести такую ответственность?

Он качает головой.

— Я не хочу быть ответственным за то, как люди себя ведут, думают, живут или какие решения принимают. Если уж на то пошло, посыл в моей музыке как раз в том, чтобы они думали сами.

Он бросает на меня косой взгляд.

— Я не думаю, что можно прожить подлинную жизнь, вдохновляясь другими людьми и их повседневной жизнью, но можно вдохновляться тем, что они создают. Это огромная разница. Если какой-нибудь парень решит сделать предложение из-за любовной песни, которую я написал, — отлично. На этом всё и должно заканчиваться. Я не говорю, что у известных людей нет ответственности. Если они ведут себя безрассудно, или творят откровенную дичь, их должны за это привлечь к ответственности. Обязательно. Но тем, кто просто хочет тихо делать свое дело, становится почти невозможно удержать личную жизнь в стороне. И это еще не всё…

— Только попробуй сейчас остановиться, — предупреждаю я.

— Видеть, как мой отец месяцами был в состоянии полного эмоционального краха из-за одного из своих фанатов, полностью изменило мое представление о том, чего я вообще хочу от всего этого.

— Ты про самоубийство Адриана Таунa? — уточняю я. — Я знаю, Адриан был фанатом Сержантов и покончил с собой на одном из их последних концертов. Эта история неделями не сходила с заголовков.

Лицо Истона мрачнеет.

— Мне кажется, многие не осознают, что живут среди отголосков самых переломных моментов своей жизни.

— Он был психически болен, — тихо говорю я. — Никто в этом не виноват.

— Скажи это моему отцу. Он был, блядь, полностью разбит почти целый год. Мы до сих пор чувствуем отголоски той ночи. Но всем, кажется, доставляет особое удовольствие тыкать пальцем и называть «сумасшедшими» тех, кого они не понимают.

Он проводит пальцами по нижней губе, грудь вздымается, а на лице проступает горькая ирония.

— Все обожают The Starry Night[32], но мне интересно, сколько людей знают…

— Знают что? — спрашиваю я.

— В этом и суть. Я не хочу портить никому впечатление, менять восприятие художника или хоть как-то умалять ценность его искусства.

— Каким образом?

— Ты правда хочешь знать?

— Теперь — да.

— Ладно. Он написал The Starry Night потому, что именно это видел во время одного из самых тяжелых маниакальных состояний, глядя в окно психиатрической клиники.

Он бросает на меня взгляд, словно проверяя мою реакцию, пока я мысленно представляю картину.

— Ты прав, — тихо говорю я. — Я этого не знала.

Он кивает.

— Большинство этого не знает, если только не углубляться в биографию художника или внимательно не слушать песню Vincent Дона Маклина[33]. Одни просто наслаждаются искусством. Другим становится любопытно — им хочется понять, откуда оно выросло. А когда начинают копать, под ногтями оказывается грязь, и это ощущение им совсем не нравится.

— Любопытство — это естественно.

— Я это понимаю. Правда. Но, исходя из того, что я видел и понял, творческое самовыражение, и особенно успех, всегда имеют свою цену.

Голос у него становится серьезным. Он съезжает с шоссе и, бросив на меня взгляд, останавливается на небольшой зоне отдыха. Рядом находится стол для пикника и угольный гриль, всего в нескольких шагах. Мелкие капли дождя покрывают лобовое стекло, пока мы остаемся сидеть в тишине.

— Правда в том, что обычные люди способны на необыкновенные вещи каждый божий день, при этом, не живя какой-то исключительной, «особенной» жизнью. Их отличает искусство, творчество, а не то, что они, блядь, едят на завтрак или с кем спят. Дайте им спокойно есть свои яйца.

Его нефритовые глаза встречаются с моими, и я на миг тону в них — близость между нами вдруг становится почти осязаемой.

— Но потом я смотрю на тебя и вижу: у тебя есть природная тяга докапываться до того, что движет людьми. Понимать, как и почему они стали теми, кто они есть. И я не могу винить тебя за это так же, как ты не можешь винить меня за то, что я не хочу жить под твоим микроскопом. Я не ненавижу прессу. Я ненавижу микроскоп и то, что он сделал с людьми, которых я люблю.

Я впитываю каждое его слово, и вдруг всё встает на свои места.

— Вот почему ты так и не назначил дату релиза, — тихо говорю я. — Ты до конца не уверен, что вообще собираешься выпускать музыку.

Он отворачивается к окну, сжимая челюсть.

— Я думал выпустить всё анонимно, — говорит он. — Но к черту это. Если уж идти, то по-настоящему. Я не собираюсь лишать себя сцены. Иначе какой вообще смысл? Выступления — это связь. Я видел ее, чувствовал столько любви. Это что-то нереальное. Именно там я буду с ними. Именно там они получат меня целиком. — Он поворачивается ко мне. — Я ни за что от этого не откажусь.

— Истон, ты не можешь позволить…

— А разве не могу? — перебивает он, и в голосе проступает тревога. — Я прошел через самые страшные вещи рядом с родителями. Видел, как люди, которых я люблю, ломаются под давлением. Слишком рано хоронил близких друзей семьи. Год за годом наблюдал, как те, кто рядом, разрушают свои отношения из-за неуверенности и страха.

Я пытаюсь понять, о ком именно он говорит. Он снова смотрит на меня и его лицо полно напряжения.

— Слава — мой самый большой страх, Натали.

Не в силах сдержаться, я тянусь и сжимаю его ладонь, пока он снова смотрит сквозь лобовое стекло. Несколько минут мы молчим. Потом он поворачивается ко мне.

— Я хочу, чтобы ты запомнила этот момент. Прямо здесь. Прямо сейчас. Только ты и я — в гребаном внедорожнике, едем неизвестно куда. — Он смотрит на меня пристально. — Пообещай, что запомнишь.

Забыть это было бы сложно, но я всё равно отвечаю:

— Обещаю.

Он переворачивает мою руку и медленно проводит пальцем по ладони, по спине пробегает дрожь.

— Теперь мне интересно, как ты посмотришь на «Звездную ночь», когда увидишь ее снова. — Его взгляд становится исследующим. — Ты увидишь шедевр или психическое расстройство?

— Честно? Не знаю. Наверное, и то и другое.

Он сжимает мою ладонь и отпускает.

— Иногда я чувствую себя до ужаса простым. Это даже больно.

— Ты не простой, — отвечаю я без раздумий. — Я знаю тебя меньше суток, и ты — кто угодно, но не простой.

— А ты утомительная. Всё, закончили?

— Нет. — Я поддеваю, пытаясь разрядить атмосферу. — Так какие яйца ты любишь на завтрак?

Он молчит так долго, что я уже не уверена, услышал ли он меня вообще или просто перестал слушать.

— Прости, это было неуместно. Извини, — говорю я, и как раз в этот момент он наконец откликается.

— Джоэл со мной с тех пор, как ему исполнилось двадцать два, — бормочет он рассеянно, будто проговаривая мысли вслух. — Практически всю мою жизнь.

— Видно, что вы очень близки.

— Слава богу, — отзывается он. — Я его люблю.

Эти слова слетают с его губ так легко и естественно, что у меня внутри становится тепло, и я невольно выдыхаю.

Он видимо замечает, как у меня в голове крутятся мысли.

— Что?

Я качаю головой, но он не отстает.

— Скажи.

— Ты гораздо свободнее, чем думаешь, Истон.

— В каком смысле?

— Потому что ты живешь и говоришь осознанно. У тебя есть намерение — в словах, в поступках.

— И как это выглядит, жить по версии Натали Батлер?

Я обвожу взглядом всё вокруг.

— Наверное, вот это и есть мое нынешнее определение. Просто ехать и смотреть, куда приведет день.

Я приглаживаю пушащиеся волосы.

— Знаешь, в обычной жизни я не совсем тот хаос, с которым тебе пришлось столкнуться.

— Черт, какая жалость, — говорит он, и его взгляд медленно скользит по моему профилю.

— Прости, что разочаровываю, но моя жизнь… довольно жестко структурирована. И в большинстве дней я бы мало что в ней меняла. Просто недавно кое-что произошло и мой четкий маршрут стал… размытым.

Я оглядываюсь.

— А мы вообще где?

Его губы расползаются в торжествующей улыбке.

— Заблудились.

Я улыбаюсь в ответ.

— Не могу сказать, что мне это не нравится.

Он проводит пальцами по рулю.

— У меня есть теория: если в твоей жизни не хватает вот таких дней, значит, ты по большому счету живешь по чужим ожиданиям. А это, по моему определению, и есть тюрьма.

Я на мгновение задумываюсь.

— Я прекрасно понимаю, о чём ты.

Он кивает, крепче сжимая руль.

— Я так и думал.