Два дня мы поднимались вверх по течению реки Парусито, а затем по ее небольшому левому притоку – реке Каньо-Бандарита. Наше длинное узкое каноэ, выдолбленное индейцами пиароа из цельного ствола дерева и оснащенное мотором, сторонясь затопленных стволов упавших деревьев, монотонно следовало многочисленным изгибам мутно-желтой реки. С обеих ее сторон величественно возвышался роскошный тропический лес. Кайманы и игуаны с любопытством поглядывали на нас с берега, речные дельфины то и дело всплывали, показывая свои спины, пугаясь шума мотора, на деревьях затихали обезьяны-ревуны, над головой пролетали попугаи, туканы, огромные коричневые бабочки морфо – всюду кипела жизнь! В эти дни я чувствовал себя счастливым – редкое ощущение реального счастья в настоящий конкретный момент – сбылась моя давняя мечта!

Река Парусито

Мои проводники искали лишь им знакомые приметы, как выяснилось позже, – тихую лагуну, скрывавшуюся за очередным изгибом реки. Через несколько часов хода причаливаем каноэ к берегу – до стоянки хоти дальше надо идти пешком.

Аксель и Эктор снимают японский подвесной мотор, выгружают на берег бочки с бензином. Смотрю, они просто заносят все это добро в ближайшие кусты, лишь слегка прикрывая его ветками. У хоти мы должны провести несколько дней, в нескольких километрах от этого места.

– Как же мы оставим здесь мотор, бензин и каноэ без присмотра? Вдруг кто-нибудь украдет все это? Как же мы тогда вернемся назад? – недоуменно спрашиваю я.

Первые минуты встречи с хоти

Женщина хоти

– Не волнуйся, здесь в Сьерра-де-Маигуалида нет людей, – отвечают мне проводники.

Вдоль лагуны идет тропа, уходящая от Каньо-Бандарита вглубь леса. Оставив каноэ на берегу реки, мы двигаемся в путь. Сразу же приходится пробиваться через сплетения лиан и какие-то колючки, помогая себе мачете. Но лес скоро кончился, и мы вступили в льяносы. Я увидел величественную гору-тепуи Яви, возвышавшуюся над долиной.

Тепуи – древние горы Гвианского плоскогорья на юге Венесуэлы и севере Бразилии. Для тепуи характерны плоские вершины.

Путь по льяносам оказался также недолгим – мы вновь вступили под полог тропического леса, раскинувшегося у подножия диких и таинственных гор Сьерра-де-Маигуалида. Тропа вела к индейцам хоти.

Я еще никого не успел увидеть, когда мои проводники кому-то приветственно закричали. Тропа проходила вдоль небольшой лесной речушки, на другом берегу которой показался голый индеец, на нем были надеты лишь зеленая набедренная повязка и красные бусы на шее. Он что-то кричал на незнакомом языке и оживленно нам жестикулировал, указывая на хрупкую переправу через разделяющую нас речушку. Переправа представляла собой импровизированный мосток, образовавшийся благодаря упавшим стволам деревьев, к ним хоти в качестве поручней привязали лианами несколько крупных стеблей от больших листьев пальмы. Индеец помог нам перенести вещи на другой берег, и мы оказались лицом к лицу с хоти.

Хоти – немногочисленный индейский народ, насчитывающий в настоящее время около девятисот человек. Они живут в тропических лесах на границе федеральной территории Амазонас и штата Боливар в Венесуэле. Первые контакты хоти с внешним миром состоялись в 1940-х годах. Однако тогда они были спорадическими и не имели постоянной основы. В жизни древнего народа мало что изменилось. Племя делится на несколько субэтнических групп: оречикано, чикано, шикана, варувару, юана и другие.

Один из моих проводников незадолго до нашей маленькой экспедиции на берега Каньо-Бандарита был у одной из таких групп хоти. С его слов, они радушно его встретили, и он прожил вместе с ними полгода. Поэтому теперь мы пришли, можно сказать, к старым друзьям и вполне логично рассчитывали на радушный прием. Так и выходит – хоти нам рады.

Все поселение хоти состоит из двух хижин, расположенных в десяти метрах друг от друга, одна из которых заброшена, вокруг плотной стеной возвышается девственный лес. Немного в стороне, в лесу, безо всякой расчистки, просто под пологом деревьев, находится третья хижина, к ней ведет протоптанная тропа.

Жилище хоти

Пустующее жилище хоти

Группа хоти, к которой мы пришли, жила здесь уже два года. Как мне пояснили, всего она состояла из тринадцати-пятнадцати человек.

Проводники называют мужчину Матео.

– Почему Матео? Его так зовут или он понимает по-испански? – огорченно спрашиваю я.

– Нет, он не Матео и по-испански не понимает и не говорит. Но надо же его как-то звать. У него другое какое-то очень сложное и длинное имя на языке хоти – слишком долго и сложно нам его произносить. Вот мы и зовем его Матео.

Встретивший нас хоти жестами дает понять, что сейчас мужчины и часть женщин ушли на несколько дней на охоту, так что нас встречает всего восемь человек – мужчина лет сорока, его жена, молодая женщина с грудным ребенком, две девочки пяти-семи лет и два мальчика восьми-десяти лет.

Мужчины и женщины хоти ходят практически обнаженными. Мужчина и мальчики носят набедренные повязки. У женщин и девочек лобок прикрывает лишь небольшой треугольничек, сотканный из хлопка, на груди у них висят, одетые крест-накрест, бусы из разноцветного бисера.

В знак гостеприимства Матео угощает нас имевшейся у хоти копченой пиранью и рыбой – местной разновидностью сома. Пиранья оказывается очень вкусной и напоминает мне обычного российского карася, разве только в ней значительно меньше костей. В свою очередь, мы дарим индейцам заранее припасенные для них две пачки пищевой соли, зажигалки, крючки, лески, иголки.

Густой лес надежно скрывает мир хоти

Интерьер жилища хоти

С разрешения хоти развешиваем свои гамаки в стоящей по соседству с их жилищем пустующей хижине, принадлежащей индейцам ябарана. Мои проводники разъясняют, что такое соседство – исключение. Ближайшие соседи хоти – индейцы ябарана – практикуют подсечно-огневое земледелие и живут в нескольких километрах отсюда в постоянной деревне, а здесь у них небольшая заимка-плантация в лесу. Рядом, вместе с хоти, вроде как веселее в первобытном лесу, и ябарана сюда периодически наведываются собирать урожай.

И, действительно, приглядевшись, я увидел беспорядочно разбросанные между лесными деревьями посадки горького маниока, бананов для варки, красного сладкого перца, папайи, саженцы деревьев какао и манго.

Индейцы ябарана повалили здесь несколько исполинских деревьев, отчего образовалась поляна диаметром в десять-пятнадцать метров. Тут же совершенно без присмотра ходили оставленные хозяевами и куры ябарана, к которым хоти не проявляют ни малейшего интереса. Точно так же хоти не проявляли интереса ни к созревшим плодам на деревьях ябарана, ни к прочему их оставленному хозяйству. Все необходимое для жизни хоти приносили из леса и ловили в реке.

Хоти, к которым мы пришли, совсем не говорили по-испански, поэтому наше общение с ними происходило, по большей части, на языке жестов. Я спрашивал, как на их языке называется тот или иной предмет. Хоти отвечали, я записывал и потом пытался произнести. Мы охотно общались друг с другом, узнавая каждый для себя много нового.

Еще в середине ХХ века хоти ходили совершенно обнаженными. Моду на набедренные повязки они переняли совсем недавно от своих соседей – индейцев панаре, с которыми состоят в культурном родстве. Сегодня набедренной повязкой у мужчин служит кусок хлопковой материи, протянутый между ног, концы которой перекидываются через поясной шнур спереди и со спины.

В 2001 году женщины хоти продолжали ходить практически обнаженными. Вся их одежда представляла собой маленький треугольный кусочек хлопковой матери, прикрывающий лобок.

Вырываю из записной книжки чистый листок и рисую на нем нехитрый портрет рядом стоящего мальчишки – он очень рад, что я его нарисовал. Дарю ему этот листок.

– Вы хоти? – спрашиваю я индейских мальчишек на чистом русском языке, показывая на них рукой. Они понимают только язык жестов, да слово «хоти» и, выпрямившись, гордо отвечают мне: «Хоти!»

У своей хижины ябарана оставили корыто для пива, украшенное вырезанными головами ягуаров

Интересный рисунок

Я обращаю внимание, что на нашей расчистке по земле и поваленным деревьям в огромных количествах ползают какие-то маленькие ярко-красные жуки. Особых хлопот они вроде бы нам не доставляют.

– Кто это? – спрашиваю хоти.

– Укуньи, – говорят.

– Кусаются? – и сопровождаю свой вопрос характерным движением пальцев, изображая укус. Корчат гримасы, что-то говорят на своем языке – понимаю, что кусаются.

Пытаюсь повторить вслух вслед за ними «укуньи». Мое произношение на хоти вызывает всеобщее веселье и улыбки. Зато с обозначением дождя значительно проще – на хоти это просто долгое «о-о-о-о-о-о».

Наибольшей популярностью у всех хоти, как и у ябарана, пользуются мои витамины С. Они нравятся всем – и взрослым, и детям. Поэтому в скором времени все хоти научились произносить по-русски: «Витаминá».

Хоти разрешают мне свободно заходить к ним в хижину, благодаря чему я имею возможность подробно изучить ее конструкцию и интерьер. Их жилище представляет собой прямоугольную в плане хижину под двускатной крышей, крытой большими пальмовыми листьями (такими же, какими устилают крыши своих жилищ индейцы ябарана), доходящей до земли. Каркас хижины составляют жерди, скрепленные между собой в п-образную форму – непосредственно на них и опирается вся конструкция крыши. Но в отличие от искусной, с большим мастерством подогнанной и сплетенной крыши у ябарана, у хоти пальмовые листья набросаны с весьма условной подгонкой, что выдает временный, непостоянный характер данного типа жилища. На верх п-образного каркаса хозяева продольно настелили жерди, что позволило им организовать своеобразный чердак под смыкающейся кровлей – на нем хранятся духовые трубки, копья, корзины.

Каждый хоти, за исключением грудного ребенка, спящего вместе со своей матерью, имеет свой гамак.

Гамаки хоти – это многочисленные почти двухметровые нити, скрученные из растительных волокон, несколько раз перетянутые в поперечники по всей своей длине такими же, но более тонкими, нитями.

В хижине у хоти постоянно тлеют три-четыре костра, которые по мере надобности с помощью умелых и ловких движений они заставляют вновь вспыхнуть, используя при этом не только свое умение, но и специальные маленькие плетеные опахала, лежащие рядом с костром.

Автор книги около хижины хоти

К опорным столбам конструкции жилища в большом количестве подвешены плетеные корзины с домашним скарбом. На плотно утоптанном земляном полу лежат плетеные циновки и стоит деревянный чурбан для сидения.

Вместе с людьми в хижине живут две собаки, имеющие свой персональный настил-лежак, попугай с ярким зелено-красно-желтым оперением, какая-то маленькая лесная птичка со своими крохотными птенцами и пушистый зверек-грызун, которого хоти называют лара.

Трут для добывания огня

Под крышами хижин висят подвязанные лианами сухие чурки – хоти до сих пор добывают огонь трением, и чурки ни при каких обстоятельствах не должны намокнуть! Тонкую стружку, получающуюся в процессе выточки стрел для духовой трубки, используют для разжигания огня – у хоти также всегда найдется ее небольшой сухой пучок.

Следуя какому-то своему обычаю, хоти развесили черепа и челюсти съеденных ими животных на шесты и ветки вокруг своей хижины, так что возле их жилища красовались большие челюсти тапира, челюсти маленьких кайманчиков, обезьяньи черепа.

Тропическая ночь наступает очень быстро. Разница между светлым временем суток и полной темнотой составляет всего двадцать-двадцать пять минут.

Ложась спать, мои проводники всегда долго беседуют между собой на испанском. Сопровождающий нас индеец ябарана чаще молчит и не участвует в этих разговорах. За стенами хижины слышатся звуки ночного леса.

Лишь как-то раз в одну из ночей наш ябарана прервал их разговор. Тогда я еще не знал хорошо испанского и разобрал только «ла тигра». Беседующие тут же замолчали и стали прислушиваться.

А наутро Аксель спросил меня: «Ты ночью что-нибудь слышал?»

– Да так, ничего особенного, как и раньше, обычные звуки ночного леса.

– Наш ябарана ночью в лесу, совсем рядом, слышал рычание ягуара, он ходил где-то недалеко от нас.

Только теперь я осознал значение ночного «ла тигра».

Мои проводники каждый день надолго уходят на охоту или рыбалку.

Они говорят мне: «Пойдем с нами! Чего тебе тут сидеть?»

Я отказываюсь. Тогда они спрашивают меня: «Ты побудешь здесь один, хорошо? Тебе не будет страшно?»

Мне их вопросы кажутся просто глупыми. Они не понимают, что я остаюсь здесь ради хоти и никакого страха вовсе не испытываю.

Проводники уходят, и я остаюсь один на один с хоти. Мне интересно быть с ними, наблюдать за их жизнью.

Хоти, кажется, тоже понимают странного пришельца, интересующегося их жизнью, – никакой агрессии или неприязни – наоборот, индейцы с охотой показывают мне, чем они занимаются, разрешают зайти в хижины.

Один из мальчишек приносит из леса странный плод продолговатой формы. Говорит, что это некая курвата. С очень серьезным видом он начинает что-то мастерить из курваты, ловко орудуя ножом. Я наблюдаю за ним. Он разламывает плотную кожуру ножом – внутри большая мохнатая белая метелка. Выкидывая за ненадобностью метелку, он продолжает деловито расщеплять и резать плотную оболочку курваты. Сделав таким образом несколько продолговатых заготовок, соединяет их между собой в какой-то только ему понятной последовательности. В итоге получается своеобразная крестообразная штуковина, напоминающая не то самолет, не то какой-то замысловатый каркас. Паренек критически осматривает получившееся изделие.

Курвата

Конструкция, изготовленная из курваты

– Что это, самолет? – спрашиваю его, изображая шум мотора и показывая на небо. Над территорией хоти изредка пролетают самолеты, и мне кажется, что мальчишка мог его имитировать.

– Курвата, – опровергая мой жест, говорит он мне в ответ с очень серьезным выражением лица.

Что такое курвата? Всего лишь плод, игрушка или нечто большое для сакральных воззрений этих индейцев? К сожалению, я не знаю языка хоти, хоти не говорят на испанском. Между нами пропасть двух миров, а не только языковой барьер. Мы имеем лишь удовольствие наблюдать друг друга. Так проходят дни.

Одно из любимых занятий мальчишек хоти – игра на тонких бамбуковых флейтах. Их у хоти несколько. Все они имеют разный диаметр, и поэтому каждая из них обладает своей тональностью. Мальчишки, выдувая на флейтах нехитрые мелодии, имеют очень серьезный вид. Звучащие мелодии почти не повторяются – похоже, что они импровизируют по ходу игры.

Я хочу обменять у них эти музыкальные инструменты, чтобы увезти с собой домой в Москву. Предлагаю мальчишкам взамен рыболовные снасти и металлические колокольчики. Они ни в какую и ни на что не хотят менять свои флейты! Мне это кажется странным, ведь несколькими днями раньше я выменял у взрослого мужчины на две зажигалки и металлические ножнички длинную духовую трубку и целый колчан со стрелами, видимо, эти флейты имеют для хоти какое-то сакральное значение.

Игра на флейте

Каждый день перед закатом и рассветом солнца хоти играют монотонную мелодию на нескольких разнотональных бамбуковых флейтах, возможно, приветствуя каких-то своих духов. Иногда вечером Матео затягивает тихую протяжную песню.

Дни у хоти проходят в рутинной работе – женщины готовят еду, скручивают из растительных волокон при помощи веретена нити, Матео вытачивает новые стрелы для своей духовой трубки, которую он называет уана, заготавливает дрова в лесу, женщины и дети помогают ему донести их из леса до хижины.

Подготавливая стрелу для выстрела из духовой трубки, охотник наматывает на нее в трех-четырех сантиметрах от ее толстого конца щепотку капока – хлопкоподобного растительного волокна, образующегося на внутренней стороне створок плодов дерева сейба (Ceiba pentandra), придавая ему форму конуса, сужающегося к острию стрелы. Для дополнительной плотности капок перетягивают тончайшими растительными ниточками-волокнам. Получается стрела с пыжом, которую вставляют в отверстие духовой трубки. Опытный стрелок способен при выдохе послать такую стрелу точно в цель на расстояние до двадцати пяти – тридцати метров. Идя на охоту, мужчины хоти заранее запасаются нужным количеством подготовленных для стрельбы стрел, держа их наготове в бамбуковом футляре, подвешенном на шее.

Если надо принести из леса плоды пальмы кукурито (Attalea maripa (Maximiliana regia Mart)) – одного из основных продуктов питания хоти, молодая женщина берет плетеную корзину для переноски тяжестей, лямку, прикрепленную к ней, надевает на лоб и доставляет плоды к хижине. В этом ей помогает ее маленькая дочка лет пяти, корзину которой нагружают по мере ее сил.

В редкие минуты, когда нет никакой текущей работы, все мерно покачиваются в своих гамаках, при этом, чтобы не вставать, Матео отгоняет назойливых вездесущих кур ябарана, используя небольшую бамбуковую плевательную трубочку, с помощью которой он метко стреляет в них какими-то красными ягодами.

Бамбуковый футляр для стрел для духовой трубки

Однажды на верхушку высокого дерева, стоявшего на противоположном от хижины хоти берегу маленькой лесной речушки, села большая черная птица, и хоти, и мои проводники называли ее пава. Матео подошел к берегу и стал вожделенно смотреть на нее – расстояние до возможной добычи было слишком велико, чтобы он мог использовать свою духовую трубку. Тогда мой проводник ябарана взял имевшееся у нас ружье, тихо прокрался к дереву и метким выстрелом убил паву. Вечером мы и хоти ели наваристый суп с лапшой и птичьим мясом. Все остались сыты и довольны.

Мальчик хоти демонстрирует хлопкоподобное волокно плодов сейбы

– Матео, покажи нам кураре.

Смотрю, индеец совсем не понимает, о чем его спрашивают, но на слово «кураре» реагирует мгновенно. Машет рукой куда-то в сторону рядом возвышающихся гор – охотники забрали его с собой на охоту. Жаль, мы не увидим кураре – хоти уходят на охоту далеко и на несколько дней. Но охотникам кураре нужнее.

– Далеко отсюда до миссии хоти? – спрашиваю своего проводника.

– Километров пятьдесят на юго-восток. Миссией руководят американские миссионеры-протестанты, и они не любят посетителей извне. Как живут там хоти, я не знаю.

– А здесь в Сьерра-де-Маигуалида еще много живет хоти?

– Точно не знаю. Они живут малыми группами и редко выходят из леса. Могу лишь сказать, что все группы хоти, живущие в Сьерра-де-Маигуалида, изолированные и продолжают вести традиционный образ жизни.

– Ты много путешествовал по здешним лесам. Как ты думаешь, остались в Венесуэле индейские племена или отдельные группы, которые не вступали в контакт с внешним миром?

– Есть отдельные деревни яномамо, напрямую еще не контактировавшие с внешним миром.

– С яномамо ясно. А совсем неизвестные есть?

– Возможно, там – на востоке, где-то между Канаймой и Сьерра-де-Маигуалида. Там совсем безлюдные места. Там мне не доводилось быть.

– А хотел бы побывать?

– Почему нет. Но это опасно – индейцы рьяно защищают свою территорию и без разбора пускают стрелы во всех чужаков и пришельцев, вторгшихся на их территорию. А так, почему нет, почему нет…

Как подтверждают мои проводники, в горах Сьерра-де-Маигуалида живет несколько локальных групп индейцев хоти, лишь опосредованно контактирующих с внешним миром.

Такие контакты, как правило, ограничиваются торговым обменом с соседними индейскими племенами с запада, со стороны реки Парусито – это индейцы ябарана и пиароа. Хоти выменивают у них алюминиевую посуду, ножи, рыболовные принадлежности и другие промышленные товары.

На флейте можно играть и в гамаке

Весьма характерно, что хоти, в отличие, к примеру, от импульсивных яномамо, не проявляют какой-либо агрессии к чужакам, будь то белый человек или индеец. Скорее, они испытывают неподдельный и живой интерес ко всему новому, что приносит с собой пришелец. Они смогут добыть огонь трением, но с охотой примут от чужака в подарок спички или зажигалку только потому, что ими гораздо проще и удобнее пользоваться. Их интерес к внешнему миру со всеми его современными атрибутами имеет некий пассивно-заинтересованный оттенок, им невозможно навязать что-либо насильно. Полученные в подарок шорты индеец будет носить вместо своей набедренной повязки, но при этом никогда их не стирая. Как только они придут в негодность, и в тот момент им не найдется аналогичной замены, рваные и грязные шорты он выбросит за ненадобностью и вновь наденет набедренную повязку.

Матео оказывается задумчивым мыслителем – индеец часто и долго сидит на деревянном чурбане на берегу маленькой лесной речушки, молчит и задумчиво смотрит на плавно текущие воды. Кажется, весь мир замыкается в этот момент в его позе и взоре.

Не тревожь меня

Однажды мы предложили ему выпить сваренный нами в котелке натуральный кофе. Несмотря на то что кофе был в пластиковой кружке, он тут же обжегся, немного напрягся, но, распробовав, с удовольствием выпил предложенный нами напиток. Члены его семьи с интересом наблюдали за этим процессом и мимикой его лица – им не досталось угощения.

По моему неподдельному этнографическому восторгу было видно – хоти не знаком со вкусом кофе! Этот случай подтолкнул меня к этнологическим размышлениям.

Традиционные индейские культуры Южной Америки никогда не возделывали кофе. Его завезли из Африки в Южную Америку европейцы.

Незнание нашим хоти вкуса кофе лишь подтверждало мое предположение – его группа относилась к числу изолированных сообществ, продолжавших сохранять свою первозданную культуру.

Доказательством автохтонности культуры группы хоти, к которым мы пришли, являлось также отсутствие в их рационе питания горького маниока. Они не возделывали этот корнеплод, столь характерный для подавляющего числа индейских племен южноамериканских тропических лесов и льяносов. У местных хоти не было ни какой-либо плантации, ни специальных приспособлений для приготовления горького маниока.

Как-то раз двое мальчишек хоти с полудня куда-то исчезли. Они вернулись только перед самым закатом солнца. Оказалось, что они ходили на близлежащую обмелевшую лагуну, где своими детскими копьями набили несколько крупных рыбин и одну водную черепаху. Они были горды, счастливы и голодны одновременно – взрослые дали им поесть остававшихся вареных пираний, а женщины начали чистить принесенную ими свежую рыбу.

Глаза мальчишек светились – они принесли еду на всю семью!

Сегодня – последний день моего пребывания у хоти, и мне вдруг подумалось: «Эти мальчишки – еще дети. Днем они так беспечно плескались в протоке, но они уже настоящие маленькие охотники хоти, способные выжить в первобытном лесу и прокормить свою семью. Они настоящие хоти – люди леса!»

Дети с удовольствием играли в воде

Воду из каноэ можно удалить, раскачивая его

Стоянка хоти располагалась на берегу лесной речушки

Непринужденная поза

В удобном гамаке

Хоти с любовью относятся к детям

Матео вытачивает стрелы для духовой трубки

Матео с копьем

Охотник ябарана

Челюсти съеденных хоти кайманчиков