развернутое в действительности диалектическое движение

не приносит разрешения, это – неуспех (он знал это).

потому что за этим всегда есть та (тот), кто мечется между двух окон,

не принимая установленных величин, пространства и времени.

и потому, что еще за этим есть одно окно, одно значение

поэзия приобретает форму, испытывая отвращение к форме,

устанавливая коридоры насилия, прикрывая дверь,

оставляя закрытую комнату знака длиться вглубь

и продукты висят в смутном времени по одной цене

и голос

несет себя сам

он говорит: ты считаешь, что они живут в классовом гетто, но не

можешь это обосновать, ищи язык. язык скажет: но я не искал тебя,

чтобы давать значение.

тело вертится в уме, накручиваясь на праздник.

стол усыпан мелкой свеклой, выпеченными баурсаками.

скошенные хвосты рыб, нарезанные части

оклада, движение детей вокруг

разрывает подготовку ума

к перешиванию одежд

он скажет: искал тебя, но вряд ли это было надо, искал сообщения,

усвоенные золой, дикие места, где зола все еще водится. скажу:

этой золой мои родные омывают ноги, ей моют посуду, знаю, как

обращаться с золой

на праздник без знака

белые штаны и стриженные ногти

его ногти собранные в ладонь

зашитая к празднику одежда

мать разделанная

стоит

в центре стола

она спрашивает: если началось столпотворение форм,

почему я здесь?

А. говорит: занимаюсь цветокоррекцией, отсматриваю сотни часов,

годы снятых фильмов, кадров и меняю им цвет, потому что их

(тех, кто производит), перестал устраивать цвет как таковой, думаю,

что они не видят, не различают его, живут после цвета.

он пьет все что движется рассматривая каждого как возможность

получения воды

мы не движемся больше возвратно, обтянутые кожей орудия. мы едим

ночь и землю жуем, и ночь ест из нас, выталкивая отовсюду

слоты горизонта покрылись пеной руды, место крови

само изгибом пошло

гулять по земле

район извернулся: стало видно как в мокром огне времени стесненные

свертки существ

впали в автобус

бедность сегодня не дает ключей к истории, есть ключи в лимб

автономных практик, иллюзорных политик, расширенного

производства, и параллельный конструктивистский

самоорганизованный прорыв, проеб, автор повторяющегося текста на

вокзале собирающий в наплечную сумку пластичность сознания.

край ночи – классовая селекция: мир одного значения, в котором

орудуют ломари языка

работа поэзии становится все более отличима, как труд, как смешение

форм труда, происходящее без превосходства. мне снится, что мы

никогда не узнаем: что такое – письмо доступное всем?

детали производятся. рядом с деталями лежат. руки взлетают вверх и

вниз, вне зависимости от нашей позиции относительно их движений.

земля по-прежнему взрыта. доступ к шахтерам закрыт. где твои

налобные фонари языка, чтобы осветить эту тьму направленностью?

но лоб напряжен и без света, пока другую вспенивает тьму

рядом с болтливым

находясь в «истории», погружаешь руки в острое ведро

чьи это руки?

по Иртышу плывут вздымаемые водой огромные куски тины

Усть-ишимский человек держит железо прошлого назначения

на берегу

когда кровь станет матовой, а матка волшебной, и земля станет вся из

плодов – овощей и фруктов, вмерзших в землю,

и мы будем собирать их, чтобы отнести на нефтяную вышку,

где вместо откачивания нефти наши друзья играют музыку и что-то

пьют, я разрежу плоды, а из них посыплются семена значения

во множестве, предложу подруге съесть их, а она скажет: «ты что,

хочешь обидеть меня?»

нет, вот другие яблоко и перец, без семян, возьми