В 8 утра в понедельник, 8-го апреля, на вахту вызвали из 8-го отряда на этап Тополева и Алымова. Вовку направили в 1-ую колонию в Тамбов на прохождение врачебно-трудовой экспертной комиссии (ВТЭК) для получения инвалидности из-за умственной отсталости. Провожать весёлую парочку собрался почти весь отряд. Грише, естественно, желали больше не возвращаться в эту «калошу» под названием ИК-3 и спокойно освободиться по УДО на «семёрке», а Алымова ждали побыстрее обратно – без него явно будет скучно. Никто не сомневался, что ВТЭК примет единственно правильное положительное решение в случае с Володей, спорили только о сроках его возвращения в лагерь.

В административном здании их посадили в отстойник, где уже находился ещё один этапник из 6-го отряда. Он так же, как и Григорий, ехал на «семёрку», но поскольку он шёл по ускоренному варианту трансфера, то, скорее всего, был либо фуфлыжник, либо «ломовой», и его везли туда прятать. Настроение у него было паршивое, и он практически всё время молчал, тогда как Гриша с Алымовым подшучивали друг над другом и смеялись над анекдотами и весёлыми историями. Вскоре их по одному вызвали дубаки на шмон, относительно поверхностный и лайтовый. После этого почти 3 часа они ждали приезда автозака. За это время чёрный и красные подробно обсудили все плюсы и минусы своих сторон. Оказалось, что считающиеся демократичными нерабочие отряды с блатной романтикой были гораздо авторитарнее и жёстче, чем рабочие красные. Так, например, кроме постоянных поборов на общее, под крышу (для узников СУС и ШИЗО), были обязательные выплаты за телефонные карточки для смотрящих, игровые (играешь ты в азартные игры или нет – всё равно должен платить так называемый игровой налог или страховой взнос, идущий на покрытие невыплаченных обязательств). Помимо этого ещё налог за пользование мобильником, если он у тебя есть, причём, если ты свой телефон потерял при шмоне или каких-либо других обстоятельствах, то выплачиваешь штраф смотрящему. Размеры штрафов и выплат регулируются блаткоммитетом и могут доходить до десятков тысяч рублей. И самое интересное, чего Гриша даже и не знал: по приезде на зону разных комиссий и высокого начальства все, даже супер-пупер блатные, заправляют кровати по-белому, т.е. так, как в красных отрядах. Когда чёрненький услышал, что всего этого бреда, кроме ежедневной заправки по-белому в 8-ом, да и других рабочих отрядах нет, то расстроился ещё больше.

Новенькая ГАЗелька со спецкузовом и надписью ФСИН стояла во внутреннем дворе административных зданий колонии. Внутри были расположены две большие камеры на 5 человек в каждой и ещё 5 одиночных «стаканов» для «обиженных» и бывших сотрудников, которых запрещено перевозить вместе со спецконтингентом. Кондиционер, активная вентиляция и светодиодные фонари выгодно отличали современную конструкцию автозака от тех, где довелось поездить Грише в Москве. Дорога оказалась недолгой, и минут за 40 они домчались до ПФРСИ в ИК-1 Тамбова. Видимо, дорогу от «трёшки» до шоссе починили за эти 9 месяцев, поэтому пассажиров нигде даже ни разу не тряхануло, не то, что когда они только ехали на зону.

До боли знакомые сотрудники и камеры помещения, функционирующего в режиме следственного изолятора (ПФРСИ), встретили Тополева приветливо и дружелюбно. Процедура заселения со шмоном и сдачей вещей была знакома и прошла быстро. Алымова сразу же отделили и увели в больничку, а остальных завели в ту же камеру, где Григорий уже был в июле прошлого года. Там проживали трое этапируемых с «семёрки» в Ставропольское СИЗО и ещё один особик из 8-ой колонии, у которого был перережим на общий этапом в Нарьян-Марские лагеря по месту жительства, за что его тут же окрестили «чукчей».

Ставропольские хаяли на чём стоял белый свет ЛИУ-7. «Всё плохо! Зона – дрянь. Люди – говно. Питание – ужас. Администрация – звери». Поэтому с радостью покидали это лечебно-исправительное учреждение и негостеприимный для них Тамбовский край. Надо отдать должное, но при всём транслируемом ими негативе они подтвердили доступность УДО и даже участившихся фактов освобождения по 80-ой статье. Толян «Чукча» был юморным и весёлым. Он умел пошутить над собой и окружающими, причём безобидно и смешно. Он был в ИК-8 связистом, поэтому жил в красном отряде. Гришин попутчик с «тройки» интересовался, что ему теперь будет за то, что он сидел вместе с ними в красной хате. Особик очень грамотно ему всё обосновал, после чего тот успокоился.

– Во-первых, тебя менты посадили в нашу хату, а не ты принял это решение, – объяснял Толян. – Во-вторых, когда ты узнал от нас, что мы красные, ты как порядочный арестант, которому претит ломиться и быть «ломовым», решил ломануть из хаты нас, но у тебя этого не получилось по каким-то очень серьёзным обстоятельствам – каким, придумаешь сам. Поэтому выходит, что и ты красавчик, и мы молодцы.

– Я только одного понять не могу, – не выдержал Гриша лицемерия своего попутчика и разразился тирадой. – Ты по ускоренной программе экстрадиции (заметь, мы тебя не расспрашиваем о причинах такой срочной эвакуации с «трёшки») едешь в самую красную зону области, где будешь отбывать свой срок в одном отряде с так ненавистными тебе «козлами», фуфлыжниками и предателями блатной жизни. И при этом ты сейчас беспокоишься о том, что попал на пересылке в одну хату с красными?! Не гоните, мужчина! Теперь твоя тюремная судьба решена навсегда – ты красный! И это, поверь мне, в лучшем для тебя случае!

До конца дня и половину вторника все отсыпались, а в среду 6-го апреля был уже этап на «семёрку». Та же ГАЗель, та же большая камера. В соседней расположились строгачи с Моршанского централа: Ромка – второход по статье 111 часть третья229, Костян по 158-ой230– тоже второход и первоход Жека, осуждённый по самой тяжёлой наркоманской статье – части 4 статьи 228 – сроком в 20 лет. В «стакане», спрятанная от мужских глаз, но не от мужского внимания, ехала Наташа в колонию-поселение. Её осудили за умышленное уклонение от выплаты алиментов на 1 месяц и 28 дней, и теперь она, ещё вчера гулявшая свободно по парку, ехала на сельхозработы под присмотром охраны в исправительное учреждение. Путь был долгим, и часть его проходила по довольно плохой дороге, так что второходов слегка растрясло, и они чуть не обмочились после ночного чифиря. Рома почти всю дорогу подшучивал над Натальей, чем дико смешил как зэков, так и конвой. Та поначалу пыталась отшучиваться, но потом сдалась и просто умолкла.

Прием в ЛИУ-7 оказался нерадостный. Сотрудники администрации, привыкшие за долгие годы службы иметь дело с отбросами общества и прочим беглым от своих проблем контингентом, громко кричали на вновь прибывших и требовали безоговорочного подчинения всем командам. Зато территория колонии – порадовала. По сравнению с доведённой до состояния заброшенной воинской части «трёшкой» здесь было всё зелено и цветасто. Как только колонна по одному из новеньких вышла из здания вахты, перед ними открылся как будто элитный пионерлагерь. Большие цветочные клумбы в виде лебедей, изготовленные из старых покрашенных белизной автошин, высокие ели, пихты, берёзы и ясени, ухоженные травяные газоны, настоящее полноразмерное футбольное поле по центру и абсолютно белые стены двухэтажных корпусов под высокой металло-черепичной крышей. Напротив входа через парк зелёных насаждений красовалась одноэтажная столовая с умопомрачительным плакатом во всю длину здания, как будто передававшего привет из славного социалистического прошлого – «Что ты сделал для того, чтобы искупить свою вину перед Родиной?».

Действительно, глаз радовался не только цветам, зелени и абсолютной чистоте вокруг, но и открытым взору локальным территориям отрядов, где вместо листового железа в 3 метра высотой, как в ИК-3, были обычные заборы из металлических прутьев, не выше человеческого роста, и никакой колючей проволоки. Пройдя вдоль футбольного поля, повернув налево за зданием клуба с изразцовой мозаикой во всю фронтальную стену и обогнув прозрачную «локалку» одного из бараков, они вышли к небольшому белому зданию банно-прачечного комплекса, где их ожидала стандартная уже процедура приёмки: опрос, обыск, помывка, выдача новой одежды. Во время шмона у всех, у кого были запрещённые правилами внутреннего распорядка вещи – полотенца, тренировочные штаны и даже нестандартное термобельё – были изъяты сотрудниками администрации. Взамен навсегда утраченному выдали новенькую форму, современный тепляк, зимнюю куртку нового образца и даже варежки с зимними ботинками, что по сравнению с «трёшкой» выглядело как нонсенс.

Барак карантинного отделения находился в противоположном от бани дальнем углу зоны рядом с бывшим домом для «обиженных», долгое время функционирующем в ЛИУ-7. Здание карантина вместе с прилегающей территорией были намного больше по размеру, чем на «трёшке». Спальное помещение вмещало до 30 человек, плюс большая комната с рядами откидных кресел для просмотра телевизора, вместительная кормокухня, работающая строго по часам с соответствующей вывеской при входе, и достойным туалетом с умывальниками, оснащёнными чистенькой, современной и недорогой сантехникой. На кухню согласно правилам внутреннего распорядка можно было заходить только с 12:00 до 12:30 и с 16:00 до 18:00, в остальное время дверь туда была закрыта. Телевизор тоже включался только в определённые часы и выключался строго по расписанию. Что смотреть осужденным, естественно, решали на вахте, поэтому пультом от телевизора можно было только регулировать громкость. Зато, в отличие от обычных исправительных колоний, днём в ЛИУ был «мёртвый час», когда все должны были раздеться и лечь в свои постели для отдыха. Но и тут был момент издевательства над отбывающими наказание – спать всего 1 час днём гораздо сложнее, чем два. Пока разденешься, пока ляжешь, пока заснёшь, а тут уже и подъём – отдохнуть организм не успевает, только сонливости добавляется. Причём этот дневной сон распространялся лишь на тех, кто находился в лагерных бараках, у тех же, кто работал на «промке», таких привилегий не было. Правда, в выходные дни работяги очень радовались и этому часу сна, поэтому все по-разному относились к «мёртвому часу» и его продолжительности.

В карантинном отделении существовала система ротации кадров, поэтому, когда Григорий зашёл вовнутрь, то обнаружил в помещении ещё 12 человек, поступивших в основном неделю назад с Моршанского централа. Всего с момента приезда в колонию и до распределения по баракам проходило ровно 2 недели. Предполагалось, что за первые 7 дней новички обучатся всем правилам проживания и требованиям по быту у предыдущей партии и смогут обучить затем вновь прибывших. Из основных особенностей ЛИУ-7, которые предстояло постигнуть Тополеву, был особый образец заправки кровати, строгие требования к времени посещения мест приёма пищи, обязательная утренняя зарядка в 6 утра и принудительно-показательное исполнение статьи 106 Уголовно-исполнительного кодекса, а именно привлечение осужденных к лишению свободы к работам без оплаты труда. За последним был особенный контроль со стороны администрации колонии и завхозов. Отказ выполнять 106-ю показательно карался сперва избиением со стороны актива231, а затем, если не помогало, то выдворением в штрафной изолятор с дальнейшим переводом в СУС (специальные условия содержания).

Как рассказывали моршанские, ещё в СИЗО им предложили написать заявления в ЛИУ, и они сдуру согласились, а теперь многие жалеют. Соседом Григория по шконке справа был Василий. Его привезли со строгой зоны ИК-4 из Кулеватово, где он отбывал наказание по наркоманской статье. До этого, в конце 2000-ых, он сидел на «трёшке» также по 228-ой. За полгода до своего освобождения он попался на распространении героина на «четвёрке». К нему на длительное свидание приехала жена и привезла внутри себя довольно большой скрутыш наркотического средства. Оперативная часть колонии грамотно отработала ситуацию и обоих задержали с поличным. Девушке присудили 5 лет общего режима, а Васе – ещё 9 особого в добавок к неотбытому сроку по предыдущему приговору. Естественно, его пришлось быстро вывозить на «семёрку» из-за готовившихся репрессий со стороны блаткоммитета зоны. Теперь за своё преступление помимо перережима и нового срока ему полагалось год отсидеть в СУСе и в случае хорошего поведения выйти в лагерь.

– СУС, конечно, тут грустненький, – сетовал Василий в разговоре с Гришей. – Не то, что на «четвёрке» или «трёшке». Там общая «жилка» для всех, телевизор в ПВРке, связь, «дорога» с чёрным бараком, холодильник с жратвой. Потом сколько хочешь валяйся на шконке, никто словом не попрекнёт. И самое главное – общение с остальными и прогулки в дворике хоть весь день.

– А тут как? – полюбопытствовал Тополев.

– Тут полная задница! Во-первых, камера на двоих, притом, что я там буду один, пока такого же дурака не привезут откуда-нибудь. Во-вторых, от подъёма до отбоя лежать на шконке запрещено. В лучшем случае на маленьком стульчике в пол-жопы сидеть можно. Как только глазок в двери открывается, надо сразу подскакивать. В-третьих, кроме радиоточки под потолком в вентиляции никаких развлечений больше нет. И, в-четвертых, гулять только 2 часа в день и то в крошечной камере на улице.

– И так весь год?! – с ужасом предположил Гриша.

– Прикинь! А ещё если закемаришь и не подскочишь с табуретки или на пол присядешь, или ещё чего-нибудь натворишь, что ментам не понравится, то могут выписать взыскание и тогда ещё год плюсом сидеть.

– Я бы так не смог, точно! – сделал вывод Григорий.

– Ну, а мне придется, иначе кирдык. Годик я ещё продержусь, я уже настроился, а больше вряд ли.

– Сколько, получается, ты уже сидишь-то в общей сложности?

– Три года на общем, – начал загибать пальцы Василий. – Семь лет на строгом, и вот сейчас ещё девятку дали. Итого 19 лет получится.

– А оно того стоило? – качая головой в шоке от услышанной цифры, спросил Гриша.

– Ты имеешь в виду историю с гашишем на свиданке? Так это от жадности. Разница в стоимости грамма «чёрного» на воле и в зоне в 5 – 6 раз, поэтому я и решил заработать себе на освобождение миллиончик, чтобы хоть какое-то время прожить безбедно и беззаботно.

– Но как обычно что-то пошло не так, – резюмировал Тополев.

– Да, это точно. Меня барыга зоновский сдал. Я ему сказал, что скоро товар придёт, и я через него часть реализую, а он решил не плодить конкуренцию и не снижать цену. Опера нас уже ждали, когда я со свиданки выходил. Жену мою на выходе захомутали, а у меня черняжки232 на воровском кармане233 нашли при шмоне.

– Послушай, а если тут такой грустный СУС, как ты говоришь, почему бы тебе на «восьмёрку» не уехать и там в более лёгких условиях тот же год не отсидеть?

– Я бы с удовольствием, только там меня уже ждут блатные с пиками234. Я же по их понятиям барыга, да к тому же не курсованный, так что либо в расход, либо на бабло огромное, а у меня его нет. Поэтому мне на волю одна дорога – только отсюда.

– Что значит не курсованный барыга? – полюбопытствовал Григорий.

– Любой, кто торгует на зоне, неважно чем: наркотой или газировкой – он по понятиям барыга. Чтобы заниматься торговлей, надо поставить в курс смотрящего и получить разрешение от положенца или вора, если такого разрешения нет, то ты не курсованный, а значит, тебя надо наказать, чтобы другим неповадно было.

– А что же ты не курсанул? Опять пожадничал?

– Да, они 20 процентов на общак забирают, а ещё 10 «под крышу», и ещё куча всяких поборов. Почти половину отдать надо с прибыли! – возмущённо ответил Вася. – А я хотел-то всего разик торгануть по-крупному и всё, а так пришлось бы минимум два раза герыч затягивать в зону, а у меня больше длительных свиданок не предвиделось.

– Зато теперь у тебя точно в ближайшие 5 лет свиданок не будет, пока жену не освободят, – заключил Григорий и похлопал Василия по плечу. – Жадность порождает бедность! А в твоем случае ещё и срок конский в придачу.

– Согласен, – грустно ответил Вася и опустил голову.

Кормёжка в ЛИУ-7 сильно обрадовала. После «тройки», где на первое и второе была капуста, причём было абсолютно неразличимо – где суп, а где гарнир, тут подавали котлеты рыбные и мясные, сосиски, в разнообразных супах плавали куски мяса, на завтраки полагался творог и яйца, а на ужин предлагали свежее молоко из ближайшего колхоза прямо из-под коровы. На гарнир – разные каши, вплоть до гречневой, и картофельное пюре. Ну, а про местные компоты и кисели можно было слагать легенды. Колония эта была лечебной, и питание было соответствующим. А самое главное, заместитель начальника колонии – армянин по национальности – оказался очень приличным человеком, не позволяющим воровать ни себе, ни своим подчинённым. Поэтому у зэков на столе было всё то, что привозили с базы и поставляли подрядчики, а также благодарные фермеры в качестве бартера за оказанные услуги по ремонту их техники.

Промышленная зона тут была вдвое меньше, чем в ИК-3. Здесь тоже был швейный цех, примерно тех же размеров как на «трёшке», большое производство пластиковых окон с современным западным оборудованием, теплицы с овощами и большой ангар слесарных мастерских по ремонту автотехники, выполняющие заказы разной сложности: от шиномонтажа до стапельных работ и ремонта двигателей. Рабочих редких специальностей выискивали по разным зонам и переманивали на «семёрку» под предлогом сладких коврижек и обещаний досрочного освобождения. И правда, хорошие специалисты получали высокую зарплату и по протекции администрации проходили суды «на ура». К примеру, на «швейке» хороший закройщик или швея мог зарабатывать до 25 тысяч в месяц, на окнах средняя зарплата была около 20, а у автомобилистов иногда доходила до 50. Поэтому такой симбиоз работающих зэков и администрации приносил выгоду обеим непримиримым по идее группам.

На работу выходило больше 90% контингента, причём некоторые цеха трудились в две смены – дневную и ночную. Внутри жилой части зоны оставались в основном завхозы с дневальными, работники по обслуживанию внутренних территорий и ученики школы, которых тут было не так много. Возраст школьников варьировался от 18 до 55 лет – несмотря на известный во всём мире высокий уровень российского образования, в деревнях ещё встречались малограмотные люди с 3—4 классами за спиной, поэтому в колониях таких с удовольствием обучали и даже доводили до получения аттестата среднего образования.

Несмотря на всю красноту лагеря, на жёсткость завхозов и активистов, избивающих провинившихся по любому поводу для острастки остальных, завышенных требований по режиму со стороны администрации, лютости дубаков, любящих за разные лёгкие провинности ставить на вахте у стенки в раскоряку, или, как они называли, в «позе паучка», и бить резиновыми дубинками по спине и заднице, большинство сидельцев даже не думали отсюда уезжать и, наоборот, заезжая на Тамбовские централы по второму-третьему разу за новые преступления, они просились отправить их в ЛИУ-7.

Начальник лагеря – симпатичный невысокий молодой подполковник с очень добрым лицом и проницательным взглядом – Ашурков Алексей Юрьевич хорошо знал и любил свою работу. Он был одинаково строг как к своим подчиненным, так и к контингенту. Исправительное учреждение находилось дальше всех остальных от Тамбова и управления ФСИН, и поэтому проверяющих с гостями было намного меньше, а их визиты реже, чем в других колониях и посёлках. С одной стороны, администрация пользовалась своим географическим положением и чересчур трепетно относилась к переписке зэков со свободой, стараясь вообще не выпускать письма, даже закрытые, а всю входящую корреспонденцию зачитывали до дыр в бумаге перед тем, как передать адресату. А с другой стороны, гордо держала знамя показательной колонии и в любой момент была готова продемонстрировать товар лицом, поэтому территория ежедневно чистилась до блеска, трава зеленела, а ветки на елках были все перпендикулярны. Именно Ашурков придумал и создал действующую в учреждении систему кнута и пряника – поощрения и подавления. Большая часть контингента – люди серьёзные, со строгого и особого режимов, некоторые здесь уже не в первый раз. Положительно характеризующие себя осуждённые работали на «промке» или занимали административные должности, и с ними было всё просто – за хороший труд досрочно домой, за провинности – высылка в другую колонию. Но встречались и такие, которых называют непримиримые или тупые. Этих отправляли в 9-ый репрессивный отряд, где завхозом был самый здоровенный и накачанный активист зоны, который вместе с такими же дневальными устраивал адское пекло для соотрядников, заставляя их целый день выполнять 106-ую статью – драить полы, убирать мусор и культивировать землю, а тех, кто открывал рот, жалуясь на тяготы судьбы или несогласных выполнять распоряжения, показательно избивали в каптёрке или сушке, а то и на улице, прямо под камерой. Били сильно и жестоко, не опасаясь ломать кости, оставлять синяки на видных местах и сотрясать головы. Жаловаться такому пострадавшему на вахту было бесполезно – после полученных травм от зэков его ставили «паучком» дубаки и отрывались по-своему. После таких экзекуций большинство обычно ломалось, ну а для самых стойких был штрафной изолятор и СУС. Поэтому с дисциплиной и порядком во вверенном Алексею Юрьевичу учреждении было всё на высшем уровне показательно и хорошо.

В карантине завхозом был наглый и невоспитанный парнишка лет 25 по прозвищу «Собака» за склочный характер и постоянное лаянье с окружающими. Правда, «Собака» лаяла не на всех, а только на тех, кто не мог дать отпор или кинуть ответку. Гришу он попробовал прессануть в первый же день, но после того, как был прижат в туалете к стене, а его кадык оказался между сильными пальцами Тополева, потерял к нему интерес и даже наоборот стал набиваться в друзья-приятели.

Жизнь в карантинном отделении протекала размеренно и скучно. Каждое утро зарядка, каждый день 106-ая по очереди – уборка барака, так, чтобы выходило не чаще, чем раз в неделю каждому, и один раз показательное выступление с выносом мусорного бачка на помойку в сопровождении дневального. Григорий вместе со своим соэтапником из чёрного отряда был отправлен выносить мусор за несколько дней до распределения. За этим занятием активно наблюдал, стараясь быть незамеченным, завхоз 1-го отряда и одновременно главный «козёл» зоны Миша «Ушастый». Прозван он был так за большие оттопыренные уши на маленькой для его тела голове. Он был основным связующим звеном между зэками и руководством колонии, практически положенцем. И решал, кого и куда распределять, на какую работу выводить, кем и как кому жить в лагере. Ещё до того, как Тополев приехал на «семёрку», тому доложили, что едет очень мутный московский бизнесмен с «тройки» с нерадивым характером и сильно юридически подкованный с точки зрения жалоб и прав заключённых. Опера понимали, что ломать такого через 9-ый отряд может выйти боком, поэтому поручили «Ушастому» взять его на себя. Миша – дипломат по натуре и жадный от рождения, не мог упустить такой жирный кусок и присматривался к Григорию с момента его приезда. Эти смотрины во время выноса бочка должны были окончательно сориентировать Михаила в решении дальнейшей судьбы Тополева.

Гриша отнёсся к унизительной с точки зрения чёрной колонии экзекуции с мусором весело и с присущим ему чувством юмора. Вынос специально проходил именно в то время, когда работяги выходили на построение перед работой и могли видеть весь процесс. Всю дорогу от барака до свалки он громко шутил, обращая на себя внимание проходящих мимо, чем сильно выделился относительно предыдущих, которые всячески пытались спрятать лицо и остаться незамеченными. Этот поступок Тополева сильно понравился «Ушастому», и он решился на последний разговор. Но перед этим, памятуя об информации из оперативной части ИК-3, что пассажир может быть засланным казачком из ФСБ, решил наслать на него местного оперка для точечной пробивки.

– Входите! – крикнул из-за закрытой двери кабинета завхоза карантина Пронькин – старший опер ЛИУ-7.

– Добрый день! – поздоровался Тополев и представился по полной форме с ФИО, статьёй и сроком.

– Заходите, Григорий Викторович, присаживайтесь, – пригласил Пронькин, внимательно изучая вошедшего. – Вы догадываетесь, по какому поводу я вас вызвал? – загадочно спросил опер.

– Без понятия, – спокойно и чересчур раскованно ответил Гриша. – Я даже не знаю, кто вы, чтобы строить догадки.

– Простите, не представился. Меня зовут Сергей Михайлович Пронькин. Я старший оперуполномоченный колонии.

– Понятно, – скучающе ответил Григорий. – Опять будете расспрашивать, ФСБшник я или нет?!

– А что, уже спрашивали? – заискивающе переспросил опер.

– И не раз! Придумал один идиот на Бутырке, теперь остальные… повторяют.

– Хорошо. А где вы учились, Григорий Викторович?

– Точно не в академии ФСБ! – дерзко ответил Гриша.

– Ну, а всё-таки? Нам это нужно знать, чтобы выбрать для вас рабочую специальность в нашем лагере.

– У меня два высших образования – техническое и финансовое. Могу быть программистом и финансистом. Вам какая из этих двух больше для «промки» подходит?

– Да по правде сказать, никакая. Вот если бы вы были агрономом или инженером, а лучше всего приборостроителем, тогда другое дело.

– Тут вам со мной не повезло, – улыбнувшись, резюмировал Григорий.

– Да, тут не… В общем, нет… Хорошо, а за что же вас всё-таки посадили, Григорий Викторович?

– Пытался с обнальщика долг компании вернуть.

– Ну и как?

– Почти успешно. Вот теперь сижу и с вами разговариваю.

– А что за история у вас случилась в ИК-3 с положенцем?

– Какая такая история? – переспросил Гриша, пытаясь пробить, что известно собеседнику.

– А что, разве не было никакой истории? – прикидываясь наивным дурачком, спросил Пронькин.

– В ИК-3 вообще было много историй. Вас какая именно интересует?

– Меня всё интересует!

– Могу рассказать, как я организовал синагогу на «тройке», и Балакшин нас разогнал за употребление пищи в неположенном месте. Мне влудили взыскание незаконное, которое я теперь через прокуратуру оспариваю. А ещё меня уволили со «швейки» за рацпредложение пересмотреть расходную часть для увеличения прибыльности, что я также оспариваю в прокуратуре. Ещё рассказывать?

– Достаточно. А всё-таки, что за конфликт у вас случился с Ферузом?

– Да не было никакого конфликта! Меня перепутали с двумя негодяями с чёрной стороны, которые кинули таксистку на большую сумму денег, и когда это выяснилось, то вопрос со мной был закрыт.

– А что за дружбу вы водите с ворами? – не унимался опер.

– Понимаете ли, Сергей Михайлович, будучи руководителем и собственником крупной коммерческой компании мне приходилось иметь дела со всеми слоями нашего уникального общества, как с ворами и авторитетами, так и высшим генеральским составом МВД и ФСБ. Поэтому у меня обширный круг знакомств во всех мирах – чёрных и красных.

– А сами вы к какому миру себя относите? – язвительно спросил оперативник.

– Я отношу себя к самому распространённому виду жителей Земли – налогоплательщик. Мы не сидим на шее у народа, как некоторые, не воруем бюджетные деньги или сбережения граждан и не держимся жопой за кресло, вверенное нам государством или братвой. В общем, я из тех, кто увеличивает ВВП для России, а не уменьшает его, как вы.

– Философствовать изволите? – с неприязнью спросил Пронькин.

– Отнюдь! Просто отвечаю на ваш вопрос, – держась с достоинством, ответил Тополев.

– Хорошо. Кого лично из криминальных авторитетов и руководства силовых ведомств вы знаете? – спросил старший опер и открыл записную книжку, приготовляясь записывать.

– Я не уверен, что у вас есть соответствующий допуск секретности, чтобы задавать мне такие вопросы, а уж тем более слышать на них ответы, – тихо и очень спокойно ответил Григорий.

– Хорошо, – согласился Пронькин и, закрыв книжечку, убрал её во внутренний карман.

– Чего вы ожидаете от пребывания в нашей колонии? – решил перевести тему опер.

– Я хочу спокойно досидеть до суда и уйти по УДО или 80-ой. Готов работать на любом направлении, доверенном мне руководством ЛИУ-7.

– Ясно. Хорошее желание, а главное —правильное.

– Главное, чтобы оно воплотилось в жизнь, а я для этого за ценой не постою, – весело и задорно подчеркнул Григорий.

– Что вы имеете в виду? – слегка напрягшись, спросил Пронькин.

– Я имею в виду, что готов потратить все свои силы и навыки, отказаться от комфорта только, чтобы добиться исполнения своих планов.

– Понятно… Хорошо …. После беседы с вами мне кажется, что где-то вы меня обманули, а я не могу понять, где.

– Вам сомневаться по должности положено, поэтому не расстраивайтесь, всю правду о себе только идиоты рассказывают, – ответил Тополев и широко улыбнулся.

Контингент с «семёрки» разительно отличался от жителей «трёшки». Очень большая разница в лицах, интеллекте, взглядах на жизнь, манере преподносить себя обществу, а самое разительное – отношение к окружающим и себе самому. Этот факт бросился в глаза Тополеву практически в первый же день пребывания на карантине, когда он увидел, как взрослый мужик – его сосед по шконке – подобрал с земли окурок, поджёг его и спокойно докурил. На общем режиме за такой поступок точно зачморили бы, а то и в «обиженку» загнали, а тут никто и слова не сказал. Потом Гриша заметил, что так поступал не только его сосед, но и многие прибывшие в карантин бедолаги, которые не могли купить сигареты. В самом лагере таких, конечно же, было меньшинство – работающие мужики могли себе позволить приобрести любое курево, а вот жители, особенно 9-го отряда, не гнушались докуривать сигареты с земли и крутить самокрутки из газетной бумаги.

– Настоящий зэк должен уметь сидеть на кортах, плевать через зуб и материться для связки слов, – говорил один из старых сидельцев «семёрки». – Все Зэ-Ка235 живут надеждами и слухами. Надеждой на поправки к законам, амнистию и УДО, некоторые на пересмотр дела в судах высшей инстанции. Слухами о скорых изменениях в законодательстве в лучшую сторону, внезапной широкой амнистии по любому поводу и всяческих послаблениях в режиме. А больше всего верят в то, что в другом лагере, в другом регионе по таким же статьям всех отпускают домой по УДО, поэтому и нас скоро выпустят. Основные задачи правильного зэка – пропетлять, выкружить и нажить. Пропетлять – значит избежать чего-либо (работы, наказания, 106-ой, обыска и прочее). Выкружить какой-нибудь ништячок, поощрюху, снисхождение, послабление или особое отношение. Нажить деньги, шмотки, заварить-закурить, хавку и так далее. Очень козырно найти «бобра» пожирнее и присосаться к нему. Это можно сделать путём запугивания или, наоборот, защиты и оказания необходимых ему услуг, взаимовыгодного сотрудничества. Чем опытнее зэк, тем больше у него бабла на освобождение и жирнее житуха на зоне.

Основными матерными словами из обязательного для связки слов употребления в лексиконе ЛИУ-7 были такие как: «Ебааааать!», «Того рот ебал», «блять короче», «ебанный в рот», «ебать мой хуй», «да, ну, на хуй!», «ебануться!». Все предложения строились именно вокруг этих слов и фраз и чаще всего только на них и останавливались. Ни в Бутырке в общей камере, ни в ИК-3 в чёрных отрядах Григорий не слышал такой сквернословной матерщины и такого поголовного скудоумия, как в карантине «семёрки». Да и о жестокости такой, как в тамбовских СИЗО и УВД, в Москве не слыхивали. Истории находящихся одновременно с Гришей в карантинном отделении Володьки толстого и Коли Рассказовского – яркий тому пример.

Владимир был молодым, пухленьким, изнеженным домашним мальчиком, которого посадили за растрату на 4 года. Он подрабатывал на бензоколонке, и однажды проворовавшийся директор решил повесить все свои косяки именно на него. В первый же день после задержания оперативники быстро поняли, что эта рохля легко сделает им статистику по раскрываемости, если они слегка нажмут на него. В СИЗО Моршанска сокамерники по настоятельной просьбе сотрудников оперчасти увидели в формах пухляша излишнюю женственность, затащили его в сортир, посадили на унитаз, прилепили на лоб фотографию голой бабы и заставили по очереди сосать их члены. Затем бросили его матрас к туалету и объявили «обиженным». На следующий день Володя подписал всё, что от него хотел следователь, лишь бы только его перевели в другую камеру.

Николай из Рассказово получил 14 лет строго режима за показ своего полового органа 14-летней девочке и оторванный капюшон на куртке 15-летнего мальчика. Суд был скорым и непредвзятым. Из всех доказательств по делу были только признательные показания осуждённого. Как рассказал сам Коля – студент 3-го курса прикладной математики, гордость потока и любимец всего двора – у них в районе общежития в Моршанске действительно не так давно появился эксгибиционист, который любил показывать свое обнажённое тело молоденьким девочкам и мальчикам. И вот однажды, по дороге из института в общагу, его остановили полицейские и попросили быть статистом в опознании опасного преступника. Он из любопытства согласился и, получив табличку с номером, вместе с другими четырьмя молодыми людьми зашёл в комнату и встал лицом к зеркалу. Минут через 15 зашли три амбала-опера и, ударив его сильно под дых и по шее, скрутили руки за спиной и вывели в другой кабинет. Там его посадили на железный стул и пристегнули наручниками к железным прутьям решётки камеры. Объяснив, что потерпевшая узнала в нём извращенца, который показывал ей свой член, а потерпевший —человека, который гнался за ним для изнасилования и оторвал ему капюшон от куртки. Коля, естественно, отрицал свою вину, он даже вспомнил, что в те дни, про которые говорили дети, он вообще готовился дома у матери к сессии, но опера были неумолимы. Они не хотели проверять алиби задержанного, а просто пустили через него ток из розетки и выбили необходимое признание.

– Раз в «обиженку» не загнали в СИЗО, значит, говорит правду, – резюмировал завхоз карантина, также слушавший рассказ Коли.

– Хочешь, я тебе кассационную жалобу напишу? – предложил Гриша. – Можем вплоть до Верховного суда дойти. Там такие дала развалить возможно.

– Спасибо тебе, я, может быть, воспользуюсь твоим предложением позднее, а сейчас мать адвоката дорогого наняла, дом для этого продала и в квартиру переехала. Он сказал, что надо настоящего преступника поймать, только тогда обвинения могут снять, а пока всё бесполезно, так как я во всем признался.

За несколько дней до распределения по отрядам в карантин начали приходить завхозы и тягать к себе новеньких на разговор. Кто-то искал себе дневального, кто-то – бесплатную рабочую силу, интересовали также художники, чтобы рисовать стенгазету и плакаты, и мастера по ремонту помещений. Гриша очень ждал, что к нему кто-нибудь придёт из гаража договариваться о работе, как обещал Боря Нестеров на «тройке», но никто не шёл. Была у него надежда и на завхоза 5-го отряда, в котором жили те, кто работал в швейном цеху, но ни один из местных «козлов» (завхозов) даже не захотел с ним говорить. Складывалось впечатление, что они все сторонились Тополева, как прокажённого, а один даже заявил по секрету «Собаке», представлявшему интересы Гриши, что с таким личным делом, как у него, лучше к себе в отряд не брать.

В последний перед выпуском в барак карантинного отделения вечер пришёл очень высокий и крепкого телосложения парень лет 35 с уникальным взглядом гипнотизёра. Он пригласил Григория на разговор тэт-а-тэт в том же кабинете, где с ним беседовал оперативник.

– Меня зовут Женя, в лагере кличут «Удав», может, слыхал уже?

– Привет, Женя! – поздоровался Тополев. – Нет, пока не слышал про тебя ничего.

– Ну, тогда давай знакомиться, – он протянул руку и крепко пожал Гришину кисть. – Я правая рука завхоза первого отряда Миши «Ушастого». Про него-то, наверное, слышал?

– Про него слыхал. «Собака» рассказывал. Да и видел по-моему тоже в зоне его, когда мусорный бачок выносил.

– А ты внимательный, как я посмотрю, – весело отреагировал «Удав» и широко улыбнулся. С таким выражением лица он действительно был очень похож на огромную змею, смотрящую на кролика перед броском. – Много о тебе слухов разных ходит, да и шлейф мутный за тобой с «трёшки» и Бутырки тянется, – задумчиво произнес он и ещё внимательнее впялился взглядом в собеседника. – Буду с тобой откровенен, – продолжил Женя после минутной паузы, во время которой он несколько раз глубоко затянулся сигаретой, срисовал реакцию Гриши, который старался быть абсолютно спокойным и даже слегка как бы равнодушным к услышанному, и выпустил едкий дым в потолок. – Менты боятся тебя и на «промку» выпускать не будут. Чего-то там им «троечные» мусора в уши напели про тебя, поэтому и трухают. Так что у тебя есть два «путя». Первый – в 9-ый отряд на перевоспитание, но как нам про тебя рассказали блатные с «тройки», долго ты там не задержишься… Либо ты их, либо они тебя… Есть и второй! К нам в 1-ый под крыло «Ушастого». У нас в отряде проживают столовские, банщики, клубные и прочие завхозы школы и ПТУ. Отряд, можно сказать, элитный – вся здешняя интеллигенция скопилась именно у нас. В других бараках, если честно, даже поговорить не с кем – одно быдло и люмпены.

– Я все понял, Евгений! Сколько? – прервал «Удава» Гриша.

– Смотри, за спокойную жизнь в отряде и в зоне, за право не выполнять 106-ую, иметь постоянную сотовую связь, валяться на шконке почти в любое время суток, тогда как другим это запрещено, и, самое главное, гарантированные поощрения по итогам каждого квартала, за всё это всего 100 тысяч рублей.

– Единоразово? – заинтересованный предложением, переспросил Григорий.

– 10 тысяч завтра после распределения, а остальное можно в течении недели-двух.

Предложение было действительно заманчивым и вполне реалистичным. Ценник тоже показался Тополеву демократичным и реальным. 10 тысяч у него уже гарантированно были – по его просьбе Наташа с Богданом ещё не отправили ему ежемесячную выплату за апрель из-за его переезда в другую колонию, и теперь он смело мог воспользоваться своими кормовыми на первый взнос. Оставалось всего ничего – найти оставшиеся 90. Он подумал, что за две недели точно сможет уломать родственников на более существенный вклад в его судьбу или уговорить Ларису дать ему взаймы на какое-то время. Либо, на крайний случай, постарается собратьтакую сумму по знакомым. 100 тысяч были не такой большой суммой, чтобы стать для него проблемой, и он решил согласиться, понимая, что перспектива оказаться в 9-ом отряде и каждую минуту бороться за своё право называться человеком, а не животным, мало его прельщала.

– И до моего освобождения больше никаких вливаний от меня не потребуется? – уточнил Гриша.

– Никаких, – уверенно ответил Женя. – Это тебе не «трёшка» с заоблачными ценниками и кидаловом направо и налево. Тут тарифы намного скромнее, как впрочем и контингент. Вот, к примеру, почём у вас там лимит стоит?

– Блок «Парламента».

– Вооот!!! А тут всего три пачки и «ЯВЫ». Поэтому перед тем как с кем-нибудь договариваться об услугах или ништяках, сперва посоветуйся и узнай расценки, а то поприезжают тут всякие москвичи и своими занебесными ценниками только бедолаг смущают и устоявшиеся цены ломают.

– Хорошо, а что со связью? Ты сказал, что в эту сотку входит мобильная связь.

– У нас с «Ушастым» есть две трубы – «фонарик»236 и «лопата»237 – пользуйся на здоровье. Только деньги на симку не забывай закидывать и всё.

– А свой телефон я смогу купить тут?

– Понимаешь, здесь нет, как в других колониях, барыг или свободного рынка трубок. Тут их опера приносят лично тем, кому они доверяют, а ты пока какое-то время точно в этот круг входить не будешь, поэтому только через нас.

– Хорошо, я согласен! – подтвердил свое намерение пойти в 1-ый отряд Григорий.

– Отлично. Тогда завтра на распределении, пожалуйста, будь полюбезнее с Новиковым – он сейчас ВРИО238 начальника колонии, ну, а так он замполит. А Миша сегодня с ним всё перетрёт и договорится. Так что, надеюсь, завтра в это же время будем у нас в каптёрке кофе пить с пирожными.

На следующий день около 11 в карантинное отделение пришли сразу пять офицеров и одна девушка из медчасти. Расположившись в единственной отдельной комнате, они стали вызывать тех, кто уже отбыл две недели в карантине, по одному на беседу и выписку. Тополева вызвали пятым. Когда он вошёл, первым делом подробно представился, как положено, с полным ФИО, статьей, сроком по приговору и датой освобождения.

– Вы у нас из ИК-3 приехали? – начал беседу Новиков.

– Так точно! – ответил Гриша.

– Вы что, военный? – переспросил ВРИО начальника колонии.

– Офицер запаса, Алексей Владимирович! – громким и чётко поставленным голосом рапортовал Григорий.

– Имя-отчество моё знаете?! Похвально. Вы на «тройке», кажется, в швейном цеху работали?

– Да. Сперва на машинке, а потом закройщиком.

– Тут у вас в личном деле написано, что вас уволили в феврале, – смотря в папку с бумагами, спросил Новиков. – Это почему?

– Из-за отъезда в ЛИУ-7! – не задумываясь, ответил Гриша.

– А почему вы решили перевестись в нашу колонию? – оторвав взгляд от дела и пристально посмотрев на Тополева, спросил подполковник.

– Решил вылечиться от алкоголизма, – словно рапортуя, отвечал Григорий.

– Что-то не похожи вы на алкоголика?! Вам уже 42 года, а выглядите вы не старше 30. В лагерь когда попадёте, увидите, как ваши ровесники смотрятся на вашем фоне дедами старыми. Вот они реальные алкаши…

– Наследственность по линии матери у меня хорошая. Да и пил я только дорогие качественные напитки, вот и сохранился хорошо.

– Врёт и не краснеет! Молодец! Так, ладно, у кого-нибудь есть ещё какие-нибудь вопросы?

– Хронические заболевания имеются? – заботливо спросила врач.

– Никаких! Здоров как тридцатилетний перед банкетом, – задорно ответил Гриша.

– Просил ли кто-нибудь из осуждённых или сотрудников колонии у вас деньги за какие-либо услуги или обещания? – неожиданно разразился вопросом майор, видимо, старший оперативный сотрудник ЛИУ-7

– Нет, конечно! Да у меня и нет ничего. Я бедолага! – не моргнув и глазом, соврал Тополев.

– А что это за жалобы вы там написали ещё в прежней колонии? – вдруг спросил Новиков.

– Да я уже пожалел, что их написал, если честно. Так они меня там достали, что я не выдержал и отправил письмо в прокуратуру.

– Вымогательство… незаконное увольнение, – глядя прямо в глаза Тополеву, перечислил подполковник. – Надеюсь, у нас писать ничего не собираешься?

– Только ходатайства на условно-досрочное! – пообещал Гриша.

– Обещаете?

– Давайте договоримся, вы без беспредела – я без жалоб, – предложил Григорий.

– Хорошо, договорились. Ещё вопросы имеются? – поинтересовался Новиков и обвёл коллег взглядом. Не дождавшись ответа, постановил. – В 1-ый отряд! Можете идти.

За Тополевым довольно быстро пришёл дневальный и любезно предложил помочь с транспортировкой баула до нового места проживания. За 5 минут до этого Гриша наблюдал, как грубо, почти издевательски подгонял своих подопечных дневальный 9-го. Чуть ли не пинками и тумаками с отборным матерком он начал готовить их к непростым будням пресс-отряда. Активисты из других бараков были слегка сдержанней, но и они особым гостеприимством и вежливостью не отличались. Это сильно контрастировало с приёмом для Григория, который моментально почувствовал разницу.

«Козлиный» отряд, как называли между собой зэки 1-й барак, располагался ближе всех к вахте, столовой, футбольному полю и клубу. В трёхэтажном здании помимо отряда, расположенного на 1-ом этаже, находилась и школа, занимавшая два верхних. «Локалка» была на загляденье образцово засажена цветниками среди многолетних елей, дававшими обильную тень в солнечные дни, и для тех, кто смотрел в окно, – полное ощущение проживания в лесу. В дальнем правом углу двора стояла небольшая квадратная беседка с деревянным столом и скамейками, где сидели двое и играли в нарды. Ещё несколько человек медленным шагом прогуливались по асфальтированным дорожкам. Гриша отметил, что никто даже не обратил внимания на появление новенького со скруткой из матраса, что разительно отличалось от зоны общего режима, где все двигались быстро и были чересчур любопытными. Здесь казалось, что время встало или тянется жутко долго, заставляя местных обитателей впадать в задумчивость и тоску, дабы настроить их на философский лад и раздумья на тему содеянного и искупления вины.

Открыв входную дверь помещения отряда, оказываешься в большом холле с высокими белыми потолками, светло-салатовыми стенами и тёмно-бежевой плиткой на полу. По левой стене висел телефонный аппарат «Зона-телеком», напротив входа стояла тумбочка со стулом дневального. Налево уходил маленький тёмный коридор, ведущий в каптёрку и сушилку, а направо – длинный и светлый в спальню, кормокухню, сантехническое помещение, ПВРку с большим плоским телевизором и рядами удобных откидных кресел, как в старом сельском кинозале. Первой комнатой справа был кабинет, на двери которого красовалась металлическая, отполированная до блеска табличка, объясняющая, что внутри проходят процедуры релаксации и занятия психологической поддержки. Там за большим широким столом в кожаном высоком кресле сидел завхоз отряда и всей зоны Миша «Ушастый» и внимательно разглядывал рыбок в огромном аквариуме, занимавшем весь правый угол при входе. Большое окно было зашторено плотным белым тюлем и фактурными тёмными шторами из велюра с люверсами. Стены были оклеены тёмно-зелеными тканевыми обоями, а на полу из дорогого ламината лежал синтетический светлый ковер. Весь антураж помещения придавал «Ушастому» вид большой значимости в местном обществе и заставлял раболепствовать входящего перед ним.

– Входи, входи, Григорий! – громко произнёс Миша, вскочив с кресла и подбежав ко входу. – Давно тебя ждём. – В правом дальнем углу сидел на кожаном чёрном диване Женя «Удав», который при появлении Гриши тоже поднялся и подошёл поздороваться. Пожав другдругу руки, завхоз пригласил Тополева присесть и распорядился дневальному принести им свежезаваренного чая с конфетами и эклерами. – Как тебе у нас, нравится? – спросил Миша и уселся напротив в своё излюбленное кресло.

– Шикарно, – задумчиво ответил Гриша и покачал головой от восторга. – Пансионат, а не колония! Так и выходить на волю не захочешь!

– Ты удивишься, но некоторые так и думают. Тут сроки у большинства больше 15 лет, а есть такие у кого и 20, и 23 года. Так что, когда наступает время освобождаться, они сидят у вахты на травке и плачут, потому что на воле у них уже ничего нет – ни жилья, ни работы, ни знакомых, ни родных, а тут у них всё родное, близкое, тут они всё знают и их все знают. Выходят такие за забор, погуляют на полученные в кассе колонии деньги день-два и снова идут на преступление, чтобы опять здесь же оказаться – дома, так как для них дом тут, а не там.

– Неужели такие сроки огромные?! – с удивлением переспросил Григорий.

– А ты пройди по «жилке», почитай бирки на кроватях, – посоветовал «Удав». – Там и 30-ый год освобождения и даже 34-ый найдешь.

– Кошмар какой, – отреагировал Гриша.

– Да! Так что ты со своей трёшкой для них как кость в горле будешь. Для большинства срок 3 года – это время от завтрака до обеда, – философски отметил Миша. – Большинство из них бедолаги, поэтому закурить не давай, а то не отстанут!

– Да я и не курю! – как-то даже с жалостью посетовал Тополев.

– Вот и отлично, а то это общество быстро тебя вычислит и замучает просьбами. Контингент здесь жёсткий, весь синий от наколок, потому что сидят с детства, и очень прожжённый. Они же, как рентген, тебя считают с ног до головы, сразу поймут, что ты добренький и тогда пиши пропало. То дай пачку сигарет в долг до зарплаты, то отрежь сырку чуток, то разреши колбаску твою попробовать, то давай чаю твоего попьём с твоими конфетами, а у самих кроме дырки в жопе ничего за душой нет. Они, естественно, тебя кинут и ничего не отдадут, и нам с Удавом придётся опять рукоприкладством заниматься и рожи их грязные чистить до крови, только результата от этого кроме как морального удовлетворения не будет. Так что сразу дай себе зарок: никому и ничего не предлагать и не давать. Не порти мне отряд своей добротой, понял?

– Понял, – грустно ответил Гриша. – А семейничество у вас присутствует?

– Очень редко. В основном все поодиночке, чтобы окончательно веру в людей не потерять, потому что, как показывает время и мой тюремный опыт, рано или поздно «семейники» всё равно рассираются на мелочах и потом до конца срока смотрят друг на друга волками.

– Вообще, чтобы ты понимал, на этой зоне всё решают завхозы, – подключился «Удав». – Если что-то, не дай Бог, случилось, первым делом иди к нам, а не к мусорам. Мы вопрос быстрее решим и качественнее. Миша в лагере на правах положенца, хоть и завхоз, потому что зона красная, и все спорные вопросы решает сам. Он на связи со всеми положенцами и смотрящими по Тамбовской области, поэтому всегда в курсе всех событий. Вот, к примеру, с месяц назад от вас с «тройки» привезли одного фуфлыжника, который решил у нас сховаться от блатных, но не тут-то было. Позвонил Феруз Мише и попросил показательно проучить гниду. Его в 9-ом отряде отпиздили хорошенько и с лестницы скинули, да так, что он ногу сломал и теперь без палочки передвигаться не может. Эта мразь, естественно, на вахте настучала, что его покалечили, пришли мусора в отряд, и все зэки, как один, написали объяснительную, что он сам упал с лестницы, так как был сильно пьяным от чифиря. До сих пор сидит в безопасном месте, боится в зону идти. Так до звонка и останется там.

– И что, никто из стукачей не доложил операм, как реально дело было? – удивлённо спросил Тополев. – Или у вас тут стукачей нет?

– Стукачей больше, чем порядочных сидельцев, как и везде, – поднял свою излюбленную тему Миша. – Вот ты заметил, что в зоне практически нет ментов? Не ходят они со шмонами, внезапными проверками или обходами. Только два раза в день на построение приходят, карточки с фамилиями достают и личный состав проверяют, не умер ли кто. И всё! Не надо им режим закручивать, «запреты» у зэков отбирать и контролировать ситуацию. На это мы есть – завхозы и актив. На нас вся дисциплина держится и весь порядок в лагере. Если кто-то накосячит, мы первые реагируем и по-нашему наказываем жёстко, цинично и показательно, ну, а уж если нам достанется невменько какой-то, вот тогда ментам его сдаём, и они уже по-своему его в чувства приводят. Должность завхоза предполагает как ответственность за порядок на вверенном тебе участке, так и возможности заработать и получить долгожданное УДО. Поэтому за эти должности сражаются, дерутся, выгрызают, как могут – предательством, подставами, враньём. Есть целые кланы завхозов, группировки по интересам, ну и, естественно, противостояние этих кланов. Например, в моём 1-ом отряде живут завхозы клуба, бани, столовой, карантина, медсанчасти, дневальные ШИЗО и ЕПКТ239, значит, я через них контролирую эти участки тоже, ну, и соответственно, зарабатываю на них, и ни один другой завхоз не может на мою территорию посягать. А вот завхоз 5-го отряда полностью контролирует «швейку», завхоз 4-го – окна, 8-го – теплицы, поэтому если я, например, захочу свежих помидор или робу сшить себе или кому-нибудь из своих, то я должен заход сделать через завхозов 8-го и 5-го бараков. Так мы тут всё устроили, и на этом порядке и мироустройстве держится зона, а если кто попробует нарушить наши законы, то тому быстро объяснят правила поведения.

– Я хотел спросить про того парня, которому ногу сломали в 9-ом, как в этих случаях процедура устроена? – поинтересовался Григорий.

– Всё просто! Мне звонят с других зон с просьбой проучить человека, я объявляю цену, мне переводят деньги, я иду в 9-ый и договариваюсь, часть денег перевожу тамошнему завхозу, а он уже на своё усмотрение: либо оставляет всё себе, либо часть уделяет исполнителям.

– И почём же расценки на такое? – хмыкнув, спросил Гриша.

– Зависит от персоналии, от зоны, откуда звонок был, в общем, от десятки до полтоса, где-то так, – со знанием дела ответил «Удав».

– Не ссы! На тебя запросов не поступало, я бы тебе сказал, – обнадежил «Ушастый». – Мы же не звери какие-то, мы клиенту тоже шанс даем откупиться – либо по двойной цене платит, и мы его не трогаем, либо… извини, подвинься. Кстати, какие ты там пасквили на мусоров написал, что наши до сих пор боятся твоё имя произносить?

– Да на «трёшке» достал меня начальник тамошний, хотел моими деньгами свои проблемы решить, требовал, чтобы я 80 тысяч рублей выплатил таксистке, которую кинули ребята с чёрной стороны. Я сказал, что готов, но за это хочу должность, поощрения, положительное решение по УДО, а он, как уж на сковородке, крутится, и ни «да», ни «нет». Я послал, а меня с работы уволили. Вот я и накатал жалобы на него за вымогательство и на колонию за незаконное увольнение.

– Ясно, – как-то грустно сказал Миша. – Ты здесь только ничего не пиши! Я за тебя в ответе! Если что не по нраву, сразу ко мне. Я все твои вопросы порешаю, только не жалуйся. Обещаешь?

– Обещаю! Ничего кроме ходатайства на УДО, – заверил его Тополев.

– Его тоже через меня. Я знаю, когда и как подаваться надо, понял?

– Понял.

– Ладно, заболтались мы тут с тобой, а тебе наверняка позвонить надо домой, сообщить, что всё в порядке, устроился, да и деньги попросить, чтобы перевели. Правильно?

– Спасибо большое за чай и угощение! – поблагодарил Тополев. – Буду очень признателен за связь и не заставлю долго ждать с оплатой.

Ушастый достал из кармана штанов белый «Самсунг» и протянул его Грише.

– Номер киви-кошелька привязан к этой симке, – сказал он, и они вместе с Женей деликатно удалились из кабинета, оставив Григория в одиночестве.

Первыми, кому позвонил Гриша, были тётя и отчим. Он подробно рассказал им про этап, про новую зону и про причины своего переезда, выслушал долгую взволнованную речь Наташи про то, как она нервничала эти 20 дней без вестей от него. Затем он попросил перевести ему полагающиеся за апрель 13 тысяч рублей и, поблагодарив, пообещал звонить чаще. Затем позвонил Ларисе Чувилёвой и повторил свой рассказ ей. Она была несказанно рада его слышать и бодро щебетала, пересказывая все подробности своей жизни за всё время вынужденного молчания в эфире. Она поведала, что ей звонил Алладин, что он уже дома и очень хочет приехать вместе с ней к Грише в колонию 4-го мая на свидание с богатой передачкой. Тополев решил в этот раз не поднимать тему 100 тысяч, чувствуя, что сам ещё не готов к этому разговору ни с Наташей, ни с Ларисой. Закончив разговор, он высунулся из двери и попросил дневального позвать кого-нибудь из его руководства. Миша быстро вернулся в комнату и забрал телефон. Посмотрев входящие СМС, он с нескрываемой радостью сообщил, что 13 тысяч уже поступили ему на счёт.

– Отлично! Тогда десятка, как договаривались, в качестве аванса из положенной сотни, тысячу на телефон, как моя доля за безлимитное общение, а на оставшиеся две я бы купил сыра, колбасы, чай, кофе и сгущёнку. Сможете организовать?

– Конечно, сможем. Завтра передачку будем тянуть с Удавом и тебе всё закупим. Напиши мне список продуктов, которые нужны. А пока пойдём, я тебя на постой определю.

В спальном помещении Грише выделили нижнюю шконку рядом с углом завхоза, где отдыхали все его приближенные, в каптёрке удобное место на полке для его баула, а на кухне – персональную ячейку для посуды.

– У нас лежать на кровати от подъёма до отбоя запрещено, кроме тихого часа, конечно же, тебе можно. Если вдруг кто из ментов пойдёт, дневальный предупредит. Твоя задача быстро подняться и натянуть одеяло, как будто не лежал никто. Мусора редко в спальню заходят, в основном ко мне в кабинет шляются, но всё равно надо быть готовыми ко всему.

– А чего они к тебе ходят?! – задал провокационный вопрос Гриша.

– Кто бутербродов с вкусной колбасой пожрать, кто чайку или кофе попить, а кто и дела порешать. Вот, приходится для всей этой кодлы отдельные продукты таскать с воли, чтобы они пожрать могли вдоволь. На свободе-то им некогда, там магазинов нет, поди, а на зоне заняться им нечем, вот и шастают подъедаться. Зато мне часто передачки без лимитов разрешают таскать, да и запрещённые продукты почти без согласования.

– А если шмон управский приедет и колбасу варёную найдет? – памятуя свой опыт с «трёшки», поинтересовался Григорий.

– Во-первых, меня за несколько дней об этом предупреждают, во-вторых, закапываем всё в «локалке». Менты лопаты дают, и парни делают ямку метра на два в глубину, чтобы собаки не учуяли, и в ней всё прячем от продуктов до телефонов.

– Миш, я вот о чем хотел спросить, как у вас с воровством вещей из тумбочки, продуктов из холодильника, можно спокойно оставлять или…

– У нас крыс нет! Несмотря на то, что большая часть барака бедолаги, руку никто на чужое не поднимает. Воспитание у них не такое. Ты пойми, тут в основном люди не с первой отсидкой и с немалыми сроками – им глупостями заниматься некогда. Был у нас недавно случай, буквально за неделю до твоего приезда, когда один первоход с вашей «трёшки» Маликов украл из тумбочки гель для душа у такого же первохода Лёхи «Длинного», да ты его знаешь, он с тобой в 8-ом отряде был в ИК-3, а сейчас в столовой на раздаче работает. Так вот, этот Маликов сидит в ШИЗО – дали 3 раза по 15 суток, а потом с крысиным билетом отправят обратно на «трёху». Тут с такими разговор короткий, поэтому можешь за своё богатство не переживать.

Из 65 человек, проживающих в 1-ом отряде, постоянно в бараке находились максимум пятеро, не считая дневальных и завхоза. Гриша быстро свёл знакомство с Валентином – завхозом ПТУ, который уходил на работу утром, а возвращался после обеда, с Олегом Березиным, который недавно приехал с «единички» – колонии строгого режима для первоходов, и Иванычем, с которым познакомился, будучи ещё на карантине.

Иванычу было 65 лет, и это был уже его второй срок. Первый раз его посадили в 52 года на 10 лет за то, что он по пьянке зарезал собутыльника. Он совсем не помнил события той ночи и только говорил, что, когда с утра очнулся, тот уже лежал на полу в луже крови. Он сам вызвал, тогда ещё, милицию и сдался, признав свою вину. Отбывал наказание он тут же на «семёрке», поэтому, когда его осудили вторично на ту же десятку, он моментально написал прошение о переводе в ЛИУ-7. Второй червонец, почти как под копирку, прилетел к нему через 3 года после освобождения. Он, как деревенский житель и крепкий хозяин с домом и скотиной, уже не справлялся самостоятельно со всеми делами и решил поджениться на молодухе. Жили они душа в душу, проблем не знали, как однажды, в новогоднюю ночь, решили отметить праздник у друзей в соседней деревне. Там Иванычу с пьяных глаз не понравилось, как односельчанин смотрел на его супругу. Он вызвал его на разговор во двор и там крепкой мужицкой рукой лишил чувств. На улице был 20-градусный мороз, и Иваныч придумал положить обидчика, пока он без сознания, в багажник своей машины, чтобы тот не замёрз в сугробе, а сам вернулся в дом отмечать дальше. Через пару часов они вместе с женой вернулись домой и легли спать. Утром, когда он опохмелился, то вспомнил про знакомого в багажнике, но было уже поздно, тот замёрз насмерть. Иваныч, как законопослушный гражданин, вызвал, в этот раз уже, полицию, и снова сдался, признав вину. Теперь он сидел в 1-ом отряде и ждал назначения на работу в теплицы. Больше всего он переживал за две вещи: что его молодая жена может его не дождаться и, что в 75 он уже не сможет выполнять супружеский долг так качественно, как прежде.

– Ещё жалею, что погулял на свободе недолго, – жаловался Иваныч. – Правда, как я посмотрю на здешний контингент, то в основном все на свободе недолго находятся, судя по знакомым рожам с прошлой отсидки. У всех оправдание одно и то же: «Пока я работал, всё было хорошо, как уволили или уволился, сразу косяк и сюда».

– Наш дневальный – Миша Очаквердиев – только освободился с общего режима, как тут же через 3 дня попался за грабёж, – поддержал сказанное Иванычем Валентин. – Отнял у прохожего телефон, пачку сигарет и зажигалку и за это уехал снова на 3,5 года только уже строгого режима. Ну, не дурак ли?

История Вали Демченко была тоже поучительной и неординарной. Среднего роста молодой парнишка, очень плотный благодаря занятиям вольной борьбой, и при этом добрый и мягкий, как телёнок, получил 15 лет лишения свободы по одной из самых тяжёлых для отсидки статье 210 УК РФ «за организацию преступного сообщества (преступной организации) или участие в нём». Валентин был сыном высокопоставленного ставропольского чиновника, депутата местного Заксобрания и кандидата в депутаты Госдумы России. Вместе со своими друзьями – такими же, как он, детишками номенклатуры и бизнес-элиты области или, как их сейчас называют золотая молодёжь, – любил погулять от души по клубам и дискотекам. От вседозволенности и лёгких родительских денег они быстро подсели на амфетамин, а также разные галлюциногены. Они таскались по городам и весям, веселясь и празднуя, и, конечно же, везде искали себе наркоту для большего задора. И вот когда новая чиновничья городская элита решила подсидеть старую, то лучшего способа, как завести уголовное дело и арестовать их детей, и придумывать не надо было. Они таскали амфетамин из Питера, где он стоил 200 рублей за дозу, и продавали его в Ставрополе по 800. Заводилой у них был сын генерала Министерства обороны, учившийся в школе милиции. В основном именно на его показаниях и было построено обвинительное заключение. Генерал такого позора не выдержал и скончался от инфаркта. Во время следствия от родителей обвиняемых требовали огромные взятки за прекращение дела. Так, например, отец Вали отдал дом в центре города Невинномысска, а отец подельника Демченко – сеть автосалонов в Ставрополе. Но и тут менты всех обманули. Шестерым лоботрясам доказали вину в использовании и распространении наркотических средств, а чтобы жизнь родителям не казалась малиной, влудили еще и 210-ую статью для большего срока. Суд спорить со следствием, как всегда, не стал, и мальчишки уехали каждый на пятнашку. Судья даже летал специально в Москву в Верховный суд, чтобы решить вопрос и оставить его решение без изменений. Самым большим минусом этой статьи, кроме «конского» срока, конечно, было отсутствие по ней УДО, а отбывать наказание отправляли подальше от места жительства. Валентину ещё повезло, что его привезли в Тамбовскую область – папа расстарался, а вот другие уехали в Красноярск, Воркуту, Колыму, Томск и Анадырь. При этом больше 3 лет с такой статьёй на одном месте тоже не держат и отправляют дальше в другие зоны, поэтому Валя не расслаблялся и уже заранее готовился к новым испытаниям.

Но более трагичной и удивительной истории, чем у Олега Березина, Гриша не слышал никогда. Он был чуть младше Тополева, такой же высокий, под 190, стройный, крепкий и с очень добрым и при этом грустным лицом. Его, наверное, можно было бы назвать симпатичным – такие, как он, нравятся женщинам, но при этом он был чересчур застенчивым и малообщительным. При возможностях его мамы – генерала ФСБ, начальника отдела кадров – он мог бы стать кем угодно, однако он выбрал для себя скромный путь обычного программиста. У него была маленькая фирмочка по ремонту персональных компьютеров и оргтехники, но звёзд с неба он не хватал и перебивался небольшими заказами. Мама, естественно, подсуетилась и помогла сыну приобрести хорошую 3-комнатную квартиру в спальном районе северо-запада Москвы рядом со станцией метро «Речной вокзал». Олег долго жил бобылём, то ли не имея времени найти своё счастье, то ли стесняясь подойти первым и познакомиться. И вот однажды на курорте он встретил симпатичную женщину с маленькой дочкой. Она была москвичкой в разводе и, с удовольствием взяв инициативу в свои руки, закрутила роман с Олегом, а потом и женила его на себе. Прожив 7 лет в счастливом браке, а Олежек был из того рода мужчин, с которыми тяжело поссориться, тем более вывести из себя, жена решила, что ему надо переписать его квартиру на приёмную дочку, чтобы окончательно привязать супруга к себе. При этом у неё была своя прекрасная большая двушка в центре города. Неожиданно для неё Олег занял принципиальную позицию и отказал. Тогда она подговорила подросшую к тому моменту 15-летнюю уже дочь написать заявление в полицию о неоднократном изнасиловании отчимом. Шантажируя Олега этим заявлением, она хотела добиться своего и после перерегистрации прав собственности вернуться к счастливой семейной жизни. По крайней мере, так советовали ей поступить её сердобольные подружки. Олег вместо того, чтобы пойти к маме – генералу решил самостоятельно бороться за свою недвижимость и принял неравный бой с правоохранительной системой, которая уже закрутилась, как жернова, получив заявление потерпевшей и готового подозреваемого. Показаний матери и дочки оказалось достаточно, чтобы присудить Березину 19 лет лишения свободы и звание педофила. Мама Олега Татьяна Николаевна уже поздно подключилась к защите и упустила драгоценное время, когда всё можно было ещё решить мирно. Дочка, когда узнала какой срок дали её отчиму, которого она с детства называла папой и, если бы не животный страх перед матерью, никогда бы не согласилась на подобное враньё и очернение, приняла горсть таблеток для сна и не проснулась. Вскрытие показало, что она была девственницей и быть неоднократно, как было написано в приговоре суда, изнасилованной, не могла. Несмотря на это судмедзаключение, Олегу приговор не отменили, более того, хотели привлечь его за доведение до самоубийства дочери. И только спустя 3 года кассационный состав суда снизил ему срок на полгода, оставив 18,5 лет колонии строгого режима. Его жена спилась, потеряв и дочь, и мужа, а 3-комнатная квартира так и стоит пустая, как жизнь всех тех, кто был с ней связан.

Ещё одним интересным собеседником Григория был Иван Балабошин – штатный радист колонии. В его ведении была радиостанция под крышей клуба, где он включал по утрам один и тот же музыкальный файл с бодрой музыкой и приятным голосом инструктора по физической культуре, который проводил зарядку, затем несколько раз в течение дня радиостанцию «Ваня» и на ночь перед сном – гимн России. Остальное время он был свободен и с удовольствием гулял по «локалке» 1-го отряда вместе с Гришей, Олегом и Валентином. Они вчетвером олицетворяли прослойку интеллигенции среди рабочего класса и крестьянства Руси. И правда, они были единственные в бараке с высшим образованием и интеллектом на лицах, большинство же остальных напоминали сошедших с полотна героев картины Репина «Бурлаки на Волге». Иван уже отбывал наказание на «семёрке» в 2005 году за воровство мотоцикла у соседа. Ему хотелось выглядеть в глазах понравившейся ему девчонки брутальным мужиком, и он взял стоявший в их дворе мотик прокатить девицу. Как правило, первая судимость в основном всегда приводит ко второй. Кого-то прямо, а кого-то более тернистым путем. Вот и Балабошин не стал исключением. Договорившись со знакомым встретиться на Таганке, Иван, как обычно, приехал немного заранее и ждал его рядом с метро. Проезжающий мимо на машине патруль остановился и попросил у него документы, затем его без объяснения причин посадили на заднее сиденье и отвезли в отдел. Там начальник оперчасти, пробив документы и выяснив, что Ваня ранее судим, сопоставил фоторобот подозреваемого в квартирной краже у известного музыканта в высотке на Котельнической набережной и решил одним махом закрыть дело. Убедив единственную свидетельницу ограбления – домработницу из Таджикистана, работающую без регистрации в Москве, что это именно Ивана она видела в квартире потерпевшего во время преступления, он быстренько состряпал обвинительное заключение и передал его в суд. Ваня, конечно же, отрицал свою вину и ссылался на свое 100%-ое алиби – записи с камер видеонаблюдения его подъезда, когда он входит домой до времени преступления и выходит из дома только утром, при этом на камерах высотки, где была кража, его физиономии не было. Следствие объяснило суду эту несостыковку просто и элегантно. По поводу отсутствия на видео с места преступления они сказали, что он мог залезть в квартиру на 12-ом этаже по стене или спуститься с крыши, а по поводу присутствия на видео с места жительства достали справку, что во время кражи в полночь камера не работала, либо изображение с неё утеряно. Ни доводы адвоката о том, что любая несостыковка в деле трактуется в пользу подозреваемого, а тут их множество, ни просьбы Ивана вызвать в суд его родителей для подтверждения его алиби, ни справки от сотовых операторов с подтверждением привязки его номера к координатам квартиры Балабошиных во время преступления, ни заключения промышленных альпинистов о том, что без специального оборудования и профессиональных навыков забраться или спуститься в обокраденную квартиру невозможно, не были приняты судом во внимание и отведены по следующим соображениям. Нестыковки в деле несущественные и на суть доказательств обвинения не влияют, родители, как люди заинтересованные, не могут давать правдивых показаний, мобильный телефон специально был оставлен дома на время совершения преступления, а альпинисты не могут быть экспертами и давать такого рода заключения. В итоге 5 лет строгого режима и снова «семёрка».

– Как я потом выяснил, – рассказывал Иван, – этим начальником оперчасти был сынок Виктора Паукова – руководителя УВД ЦАО. Ему срочно надо было раскрыть громкое дело для продвижения по службе, а тут как раз я и подвернулся. Поэтому следствие и суд были скорыми. Я получил свой срок ни за что, а он орден и повышение за это же.

Вечерами после возвращения с работы трудовой люд усаживался на лавочки под елями, закуривал сигареты по одной на двоих, а то и троих и обсуждал последние новости. Причём, если в третьей колонии в основном говорили о внутренних делах и слухах зоны, то местные жители интересовались российскими и мировыми проблемами. У большинства отношение к власти в целом и к президенту Путину в частности было отрицательным. Коррупция на местах, несправедливость и жёсткость репрессивной системы, отсутствие перспектив после освобождения – всё это отторгало бывалых сидельцев от существующей государственной машины. Многие поговаривали об отъезде после выхода на свободу как минимум в другой регион, а то и за границу. В ЛИУ-7 много читали как классику, так и современные произведения, что было разительным отличием от колонии общего режима, где телевизор заменял всё. Книги Ходорковского и Сорокина, Акунина и Войновича были в большом почёте и редко залеживались на полках лагерной библиотеки. Часто обсуждаемым вопросом на таких вечерних посиделках была разработка закона о ссылках, как в царские времена. Основным аргументом за такое нововведение было создание новых рабочих мест в труднодоступных регионах России и улучшение демографической обстановки. По мнению участников полемики, от них, как от осуждённых, было бы гораздо больше толка и пользы в глухой тайге, на крайнем севере или в самых дальних поселениях при ограниченной свободе, как в ссылке, чем в лагерном заточении. Мечты о воле даже в максимально суженном виде витали в умах сроковых тяжеловесов, как мотыльки вокруг горящей лампочки в темноте.

Конец апреля и начало мая на Тамбовщине выдались холодными в 2016 году. В бараках уже давно отключили отопление для экономии государственных средств, поэтому спать приходилось в термобелье, полностью накрываясь с головой одеялом. Появились чихающие и кашляющие по ночам. Для поднятия уровня иммунитета зэки активно пили чай с мёдом и имбирём, по крайней мере, те, кто мог себе это позволить, а бедолаги заваривали хвою и какие-то ещё травки из собственных запасов.

4-го мая Грише вернули его закрытое письмо в местный суд с ходатайством об условно-досрочном освобождении, которое он отправлял ещё с карантина 13-го апреля, из-за отсутствия марок на конверте. В ИК-3 межведомственная почта отправлялась бесплатно, а на «семёрке» требовали почтовые марки на 45 рублей. Пришлось обменять у дневального на пачку сигарет и отправить конверт снова. Из-за этого потерял почти месяц свободы, как думал тогда Григорий.

Ушастый держал слово и регулярно давал Грише возможность звонить по сотовому и пользоваться интернетом. Он даже разрешил оставить этот номер Серёже Переверзеву, который продолжал с удовольствием общаться с Григорием из «трёшки». Он рассказал, что ни Константиныча, ни Яковлева («Матрёшку») суд не отпустил по УДО и 80-ой, что у «Моти» (Матвея Жмурина) дела совсем плохи – его крепят ещё сильнее, из ШИЗО практически не вылезает, спит на «пальме» (втором ярусе кровати) и подумывает об отъезде на «семёрку». Естественно, Тополев практически ежедневно созванивался с родными и Ларисой. Наталья и Богдан в первых числах перевели на карту Чувилёвой очередной транш за май, и теперь она могла приехать к нему на краткосрочное свидание не с пустыми руками. Подходил срок выплаты основной суммы за комфортное проживание, и Гриша решился на разговор с Наташей.

– Натуля! – начал он после обыденных фраз: «как дела?» и «что нового?». – Спасибо огромное за 13 тысяч. Всё получил и снова не останусь голодным. Спасибо!

– Не за что, Гришенька, – ласково ответила тётя. – Мы с Бадиком делаем всё, что делала бы для тебя твоя покойная мама. Ты для нас наследство после неё, и мы, как можем, тебе помогаем.

– Я это очень ценю и благодарен вам. И как часть вашего наследства хочу обратиться за помощью…

– У меня денег нет! – прервала его Наталья, практически взвизгнув в трубку. – Ты знаешь, у меня все деньги в деле и вытащить я их не могу!

– Ну на нет и суда нет! – стараясь быть весёлым и задорным, ответил Гриша и быстро распрощался.

Пришлось переходить к плану «Б» и просить деньги у Ларисы. Он позвонил ей и рассказал всё, как есть, без придумки и нагнетания паники.

– В общем, для того чтобы дальше нормально сидеть и иметь возможность досрочного освобождения, мне нужно найти еще 90 тысяч рублей, – заключил Григорий. – У родных я просил, но мне отказали, так что давай вместе думать, где их брать.

– Я прекрасно понимаю твоё состояние, – взволнованно отреагировала на услышанное Чувилёва. – Ты уже согласился, слово своё дал, и поэтому обратной дороги у тебя уже нет. Если мы не заплатим, то будет очень плохо. Правильно я понимаю?!

– Ну, ты же умница у меня, – поддержал её Гриша, услышав испуг в её голосе. – Всё понимаешь в тюремной специфике.

– Конечно! Зря я что ли 3 года в колонии общего режима в Туле отработала на заре своей служебной карьеры.

– Ты взять в долг у кого-нибудь из знакомых можешь? – продолжил тему денег Гриша. – Хотя бы на пару месяцев! Я уверен, что смогу уболтать родственников, и мы всё вернём.

– Не смогу, – недолго подумав, ответила Лариса. – У меня точно таких денег нет, кредиты мне не дают из-за ипотеки непогашенной, да и знакомых у меня таких нет, чтобы такую большую сумму сразу выложить.

– Слушай! – вдруг осенило Тополева. – Позвони, пожалуйста, Алладину и попроси у него. У него точно есть, и он мне точно даст. Я в этом уверен. Мне неудобно отсюда на такие темы с ним говорить, поэтому, пожалуйста, поговори с ним ты.

– Хорошо! – согласилась Лариса и даже как-то немного успокоилась. – Сегодня же поговорю.

5-го мая Валентин вывел Тополева на «промку» в ПТУ. Гриша по научению своего нового знакомого и завхоза профтехучилища при ЛИУ-7 написал заявление о приёме и был зачислен на курс швейного мастерства. Валя провернул эту операцию так ювелирно быстро и тайно, что никто даже не успел сообразить, что произошло: ни «Ушастый», ни оперативники. Когда приказ на зачисление был подписан начальником колонии, рыпаться им было уже бесполезно и оставалось только наблюдать и издали контролировать. Выход на учёбу давал Григорию многое. Во-первых, он получил возможность выходить в промышленную часть зоны, во-вторых, это сильно увеличило его круг общения и, соответственно, получение новой информации и альтернативной активистам 1-го отряда точки зрения на происходящие в лагере. И, в-третьих, намного ускорило ход времени, а то он уже начал грустить от безделья и тоски. Вместе с Валентином они уходили из отряда в 8 утра, в 9 начинались занятия и в 12 Гриша уже возвращался обратно в барак и шёл вместе со всеми на обед. Конечно, Валя устроил подробную экскурсию по цехам «промки» Григорию и познакомил с большинством «бугров». Эти знакомства позволили договориться о пошиве новых удобных ботинок и арестантской робы из натурального хлопка.

Дело в том, что положняковая одежда, выдаваемая в лагере, сделана из голимой синтетики и частенько не совпадает с размером хозяина. Штаны с дешёвыми пуговицами на ремне и гульфике, которые через месяц ношения раскрашиваются в песок или вовсе отваливаются, застёгиваются с трудом и становятся основным задерживающим фактором при одевании. К форменной куртке тоже были нарекания по тем же пуговицам и неудобно расположенным карманам. Апогеем всего были тюремные берцы крайне низкого качества, которые разваливались на несколько частей практически после 3 месяцев ношения. Именно поэтому те, кто мог, заказывали себе пошив одежды на «швейке», а обувь – у местного скорняка. Продукция получалась высшего качества и за очень небольшие деньги. Так, пара обуви стоила от 1300 до 2,5 тысяч рублей в зависимости от того, летняя или зимняя, натуральная кожа или кожзам, а роба от 1000, если без молнии, и до 2000. В ПТУ Гриша сам сшил себе феску (шапку по типу бейсболки) в качестве дипломной работы на выпускной, чем сэкономил себе почти штуку.

6-го мая приехала Лариса. Алладин, хоть и обещал, не смог её сопровождать, но передавал привет. Она ехала через Тулу с остановкой на ночлег в квартире родителей, так как боялась ездить одна на такие расстояния, и к тому же в тёмное время суток. Помещение для коротких свиданий располагалось в той же комнате, что и окошко для приёма передач, и обслуживала их одна и та же сотрудница, поэтому, когда зашла Лариса, окошко приёмки было сразу же закрыто. Две скамейки из деревянных балясин за небольшими парапетами практически до пояса высотой располагались у противоположных стен с промежутком не менее трёх метров. Дежурная сидела тут же рядом за столом и внимательно слушала переговаривающихся. Лариса выглядела очень уставшей от дороги, но счастливой от того, что могла видеть предмет своей страсти, дышать с ним одним воздухом и смотреть в его серо-голубые глаза.

– Ты представляешь, – сетовала Чувилёва, – на 10 тысяч купила гораздо меньше продуктов, чем в прошлый раз! Цены так выросли, что еле набрала тебе вес на 20 килограмм.

– Спасибо тебе огромное! Что бы я без тебя делал, – ласково поблагодарил Гриша и улыбнулся ей.

– Я поговорила с твоим знакомым курдом. Он сказал, что поможет, только ему надо сперва пообщаться с тобой, чтобы он был уверен, что эта помощь именно для тебя и во благо тебе.

– Резонно, – согласился Григорий. – Я с ним обязательно сегодня же поговорю. Спасибо.

– Ну, как же твои дела? – с трепетом в голосе спросила она.

– Да всё у меня в порядке, – обнадеживающе ответил Тополев. – Вот вчера вышел на учебу в ПТУ, надеюсь, зачтётся на суде. Кстати, позавчера отправил ходатайство в Кирсановский районный суд об условно-досрочном. Теперь будем ждать. Не раньше июня назначат заседание. Будем молиться, чтобы отпустили.

– Да, я каждый день Бога молю, чтобы наше мучение поскорее закончилось, и ты вернулся ко мне живым и здоровым.

Они долго говорили о её делах на работе, о нездоровом интересе к ней со стороны Валерусика, о вдруг откуда ни возьмись появившемся поклоннике с большой рыжей шевелюрой. Гриша поймал себя на мысли, что ревнует её к рыжему, Валере и другим мужчинам.

– Что? Всё-таки, значит, я её люблю, получается? Не прошло и года?! – подумал он. – Она-то точно меня любит. Вон как смотрит на меня, помогает, заботится, готова ради меня на многое. Ну, а я что? Готов ли я ей ответить взаимностью или нет? Может, это не ревность, а чувство собственника, у которого уводят любимую игрушку? Я всегда мечтал о любви и взаимности, о нежности и верности. Так вот оно всё – сидит напротив меня и улыбается, щебечет чего-то там приятное… или всё же не люблю? Не знаю, не понимаю… Вот уедет она сейчас, и я загрущу… Значит, люблю… А назавтра и думать о ней забуду и вспомню только вечером, когда телефон в руки попадёт… Значит, нет… В общем, пока секса не будет, ничего я себе ответить в этом плане не смогу. Ждём!

Они проболтали в общей сложности 3 часа, причём весь последний час в их беседе активно участвовала дежурная сотрудница. Она давала советы Ларисе, как ей в следующий раз ехать на поезде и на такси от станции, где и в каких магазинах лучше покупать продукты для передачки и в какое время приезжать к колонии. Грише она доверительно рассказала, как ему строить отношения с Новиковым, чтобы гарантированно уйти по УДО, и какой судья больше благоволит заключённым, а какой меньше. На прощание Лариса помахала рукой, уходя в сопровождении дежурного офицера, и послала воздушный поцелуй.

И, действительно, посылка оказалась как никогда скудной, но очень полезной. Белёсое постельное бельё, которое заказал Григорий, было очень кстати. Заправив казённое синтепоновые одеяло в новенький пододеяльник, натянув широкую высококачественную простынь на матрас и одев свежую хрустящую наволочку на подушку, Тополев обеспечил себе спокойный беспрерывный сладкий сон и оптимальный процесс уборки кровати после подъёма. 6 пар трусов и носков обновили его гардероб, позволив расстаться с уже рваным и затёртым от частых стирок бельём. Шариковый дезодорант тоже был кстати перед летней жарой, а бритвенный станок с пятью лезвиями ожидался больше всего остального. Пара палок колбасы и 3 килограмма сыра, 100 пакетиков чая и банка кофе, кетчуп и сгущёнка, имбирь и баночка мёда – это всё, что смогла купить и привезти Чувилёва, и на том ей спасибо.

Перед звонком Алладину Гриша решил привести в порядок свои мысли, чтобы быть готовым к любому возможному повороту в разговоре и для самоорганизации записал несколько фактов в свой дневник.

«В основном ты интересен массе, как спонсор. Для завхозов на ремонты, для одних пожрать на халяву, для других – покурить, для третьих – взять взаймы. Федя „Уголёк“ до сих пор не расплатился со мной аж с декабря 2015 года. Говорил с ним вчера. Обещает в ближайшие выходные назвать точный срок возврата. „Свёкла“ так и освободился с 6000 долга мне. Саша Ткаченко с октября 2014 года 25000 руб. не отдаёт. По кругу выходит мне должны около 100 000 руб., заработанных мной с таким трудом на бирже и так бездарно растранжиренных».

– Привет, Алладин, – негромко поздоровался Гриша, стоя с мобильником в спальном помещении отряда. – Это Гриша Тополев. Узнал?

– Гришенька, родной! – закричал в трубку Мамедов. – Рад тебя слышать! Как ты там, дорогой?!

– Всё в порядке, спасибо. Ещё год и 5 месяцев осталось. Как ты? Как Фатима?

– Слава Аллаху, я дома рядом с женой и детьми, а остальное всё неважно.

– Очень рад за тебя, ты молодец!

– А у тебя что с УДО?

– Вот отправил документы в суд. Жду, когда назначат заседание.

– Перспективы есть?

– Не знаю пока. Всё туманно.

– Будем надеяться, что у тебя всё получится, – сказал Алладин и перешел к сути вопроса. – Лариса передала мне твою просьбу. Зачем тебе такие деньжищи?

– Деньжищи?! – переспросил Гриша. – По сравнению с 3-ей колонией, где я до этого был, это копейки! Там все ценники от 500 тысяч начинаются.

– И всё-таки? – настаивал Алладин.

– Мне надо доплатить за спокойную отсидку без прессинга и штрафных изоляторов, а также за гарантированные поощрения для того, чтобы по УДО уйти, – резковато ответил Григорий.

– Я тебя услышал. Это действительно большие деньги для меня, и перед тем, как я попрошу их взаймы для тебя, мне нужно точно понимать, когда ты их сможешь мне отдать.

– Ничего себе! – подумал Гриша. – Неужели это тот самый Алладин, с которым я сидел на Бутырке?! Который преподносил себя окружающим не меньше, чем шоколадный король, ну если не всей России, то уж точно Москвы и Московской области. Который рассказывал, что для него несколько миллионов долларов – небольшие деньги и что когда он освободится, то обязательно меня найдёт и поможет мне, чего бы ему это не стоило.

– Так, что, трёх месяцев тебе хватит?! – переспросил курд.

– Должно хватить, – успокоившись и взяв себя в руки, ответил Григорий.

– Тогда пусть твоя Лариса завтра ко мне домой приедет, и я ей передам всю сумму взамен на расписку.

– Во сколько?

– Часиков в 7 пусть подъезжает. Днём попроси её мне позвонитьь, я её сориентирую точнее по месту и времени.

– Спасибо тебе, Алладин! Ты меня очень сильно выручишь, я тебя не подведу!

А что, собственно, Тополев хотел от своего Бутырского «семейника»? Большинство в местах лишения свободы накидывают на себя пух, рассказывают разные небылицы и дают несбыточные обещания. Все хотят выглядеть лучше, чем они есть, богаче других и влиятельнее, но в действительности всё выходит совсем по-другому. Облачные замки рушатся, слова забываются, а обещать – не значит жениться. Поэтому то, как повёл себя Алладин с Гришей, дорогого стоило. Он мог запросто послать его или вообще бросить трубку, сославшись на занятость, а он не только выслушал, но и пообещал помочь, понимая весь тюремный расклад и зоновские законы, что если кинет, то очень сильно подведёт, практически смертельно.

Гриша повзонил Чувилёвой, объяснил ей весь расклад с Алладином, получил заверения, что она обязательно завтра всё сделает, как надо, и обещание набрать ему, как только деньги будут у неё. Весь следующий день он был, как на иголках. Звонил несколько раз Ларисе в течение дня, пока не услышал, что она договорилась о встрече в 9 вечера на квартире у Мамедова. После отбоя Ушастый позвал Григория в свой кабинет и протянул трубку.

– Тебя! Твоя! – сказал он.

– Алё! Ларсон?!

– Привет, деньги у меня!

– Отлично! Ты умница. Спасибо тебе огромное, – Лариса молчала. Гриша догадался, что появились нюансы. – Что-то случилось? – озадаченно спросил он.

– Он потребовал от меня написать расписку за эти деньги, – сказала она дрожащим голосом. Теперь настало время молчать Грише. – Я написала. На 3 месяца. Надеюсь, что ты меня не обманешь.

– Не переживай, Ларисочка, мы раньше этот вопрос закроем, вот увидишь!

– Я не переживаю. Что мне теперь с этой суммой делать?

– Их надо перевести на киви-кошелёк, привязанный к номеру, с которого я тебе звоню, – спокойно и чётко объяснил Тополев.

– Хорошо. Я сейчас зайду в торговый центр и всё сделаю.

Через 15 минут завхоз сообщил Грише, что деньги поступили, и он все свои обязательства выполнил полностью и в срок и с ним приятно иметь дело, а мяч теперь на половине Миши, и он тоже в грязь лицом не упадёт. Тополев наконец смог выдохнуть спокойно за сегодняшний день. До начала августа насчёт денег можно было расслабиться, а там впереди лето, суд и прочие возможные события, о которых сейчас он думать не хотел. – Как-нибудь, да устроится, – подумал Григорий и довольный собой пошёл спать.

7-го мая после обеда к Грише подошли завхоз клуба Дима Оглы и Николай Степанов. Он, как обычно, сидел на лавочке в беседке и читал. Они подсели рядом и сразу завели разговор без лишних заходов и расспросов о делах и планах на будущее.

– Ты поможешь нам праздничный концерт в клубе организовать к 9 мая? – спросил Оглы, даже не поздоровавшись.

– Нам сегодня руководство колонии поручило к празднику провести массовое мероприятие для осуждённых, – продолжил Степанов. – А у нас в клубе кроме меня выступать некому. Нам позарез нужен ведущий в первую очередь, а если ты ещё и петь можешь, то вообще супер будет.

– Неожиданное предложение, – сказал Гриша и улыбнулся.

– Вот! Вот! Видишь!!! – почти закричал Николай. – У него улыбка такая, как нам надо, и внешность солидная – вылитый конферансье!

– Спасибо, конечно, – поблагодарил Тополев. – Я очень польщён, но вы уверены, что начальство позволит мне в клубе выступать?

– Это я беру на себя, – безапелляционно ответил завхоз клуба. – С Новиковым я как-нибудь уж договорюсь. Мне главное – получить от тебя принципиальное согласие.

– Я-то с удовольствием, – подтвердил Гриша. – Тем более, я и петь могу, и стихи прочитаю.

– Отлично! – обрадовался Дима Оглы. – Тогда с тебя – программа выступлений. А я пошёл на вахту договариваться.

Через час совместно с Николаем репертуар и последовательность выступлений были подобраны, а ближе к вечерней проверке Григорий написал текст своего выступления и подводок к песням. Клубные были в восторге. Когда Оглы вернулся от зам начальника колонии по воспитательной работе, то рассказал, что когда согласовывал состав участников концерта, то фамилия Григория вызвала у подполковника лёгкий тремор. «Пусть он только не пишет никаких жалоб!» – передал слова Новикова Дима.

9-го мая в клуб согнали всех передовиков производства и отличников учёбы. Набралось человек 200. Квадратное здание дома культуры внутри казалось очень большим. В зале с лёгкостью можно было усадить на кресла 3 отряда, а широкая сцена позволяла выступать целому ансамблю, тем более что барабанная установка, несколько гитар и клавишный синтезатор уже занимали своё почётное место. Самым дорогостоящим и ценным оборудованием были пульт эквалайзера и акустическая система, позволяющая создавать объёмный звук любой силы. За пультом всегда сидел лично завхоз клуба и не только руководил процессом, но и мог контролировать его, отключив микрофоны, если что-то пошло бы не так. По боковой широкой лестнице можно было подняться на балкон второго этажа. Там обычно располагались отрядники и дубаки, отвечающие за дисциплину при проведении массового мероприятия.

Тополев вышел на сцену и произнёс проникновенную речь про героизм советского народа во время Великой Отечественной войны, про подвиги на фронтах и в тылу, про страшные потери, как военные, так и гражданские, и про всеобщее ликование всей страны ровно 71 год тому назад, когда по радио объявили о Победе. Суровый народец, сидящий в зале, заметно поплыл от идущих от души слов ведущего, а некоторые даже смахнули скупую мужскую слезу. Затем звучали фронтовые песни, перед исполнением которых Гриша рассказывал определённую веху войны с датами и цифрами. Сам он исполнил «Песню о далёкой Родине» и «День Победы», а когда он читал стихи Симонова «Жди меня», в зале стояла гробовая тишина, сменившаяся бурными овациями по окончании декламации. Карпик – старший отрядник лагеря, когда из зала вышел последний зритель, сбежал по лестнице, вскочил на сцену и принялся крепко жать руки выступавшим, а Григория даже приобнял.

– Мужики, это было гениально! Я даже всплакнул. ОВР240 вас никогда не забудет! Считайте, что поощрения у вас в кармане.

– Проверим! – прокомментировал Гриша, когда отрядник ушёл.

– Посмотрим, – сказал Оглы.

– Будем надеяться, – весело поддержал коллег Николай Степанов.

– «Ушастый» хоть и обещал мне два поощрения за мои денежные вливания, но и самому тоже надо стараться их зарабатывать, – подумал Гриша и решил закрепиться в клубе.

Слава о том, что Григорий неплохо разбирается в уголовной юриспруденции и пишет ходатайства и жалобы в суд, дошли из 3-ей колонии довольно быстро, тем более что на кухне в ЛИУ-7 работал Лёха Кочетов – его бывший сосед по 8-му отряду на «трёшке», активно рекламировавший способности Гриши. В первую очередь к нему стали обращаться мужики из его 1-го барака с вопросами о возможности снижения срока и наличия ошибок в их решениях суда. Таких просьб сперва было немного – опытные сидельцы понимали, что за такую работу надо чем-то платить, а лишних денег у них не было, да и мало кто хотел тешить себя пустыми надеждами. Тем не менее, Тополев с удовольствием брался за все дела, сразу же поясняя, что делает это бесплатно, только ради интереса и изучения подробностей их уголовных дел.

Не стали исключением, конечно, и работники клуба. Как оказалось, Дима Оглы и Николай Степанов были цыганами. Эта новость сильно удивила Гришу. Ну, если Оглы с его фамилией, слегка смуглой кожей, чёрными волосами и золотыми зубами ещё как-то отдалённо мог напоминать цыгана, хотя своей круглой физиономией и очень крепким мускулистым телосложением был больше похож на сибирского мужика, то Степанов вообще был лысый и с рязанским лицом. Они оба прекрасно без акцента говорили на чистом литературном русском языке и иногда перебрасывались между собой фразами по-цыгански. Объединяла их и статья Уголовного кодекса. У каждого из них была 228 часть 3241. При этом, если Дима Оглы сидел практически по делу, то Николай попал как кур в ощип.

Судя по приговору суда, Дмитрий и его жена промышляли продажей сильнодействующих наркотиков в своём поселке в Тамбовской области. При обыске у них дома были найдены расфасованные по пакетикам героин, гашиш и марихуана. Сдали их клиенты – наркоманы, которые и стали основными свидетелями по делу. Дима получил 18 лет лишения свободы в колонии строгого режима, а его жена -11. Их четверых детей отправили в детский дом. Несколько раз перечитав приговор, Тополев обратил внимание на то, что кроме чистосердечного признания Димы Оглы в деле против него больше ничего не было. Показания свидетели давали только против супруги, что, мол, она продавала им дурь, смывы с рук – экспертиза, подтверждающая наличие наркотических средств на коже, а значит, прямое отношение к фасовке товара – у него были чистыми (в отличие от жены) и вообще, складывалось впечатление, что во всей этой преступной комбинации он был лишним.

– Так и было, – подтвердил догадку Григория Оглы. – Она в секрете от меня банчила242 наркотой прямо у нас дома. Денег хотела заработать, говорила. Не поверишь, я даже в курсе не был. Приходили к ней эти наркоши, когда меня дома не было. Товар она забирала, когда к родителям ездила без меня, ну, а расфасовывала в постирочной комнате – я туда и не ходил никогда. У нас по цыганскому укладу мужчина в бабские дела не лезет. Когда менты с обыском пришли и вытащили наружу всю эту грязь, я был в шоке. Сначала просто убить её хотел, а потом остыл, подумал и предложил следаку, что всё возьму на себя, если он выведет жену в ранг свидетеля и снимет с неё все обвинения. Думал, что спасу её, и она с детьми останется, поднимет их, пока я сидеть буду. А эта гнида мусорская наобещал мне с три короба за признанку и кинул. Вот как им верить можно после всего?! Когда судья мне срок огласила, я чуть сознание не потерял, в голове всё помутилось, поплыло. Ведь он мне гарантировал небольше 8 лет, а ей максимум условно, когда с выводом в свидетели не вышло. Я в себя пришёл только в СИЗО. 10 лет отсидел в ИК-1 в Тамбове и решил заявление сюда написать. Здесь, говорят, у таких, как я, больше шансов на УДО, чем на «единичке».

– А как дети? Где они? Что с ними? – с участием поинтересовался Гриша.

– Старшая в одном детдоме. Мы созваниваемся. Она со мной только общается – мать не признаёт после случившегося. А малыши – в другом. Им звонить запрещено, да и не помнят они уже меня, наверное. Слишком малы были, когда нас арестовали. Я на всё пойду, всё вытерплю ради того, чтобы к ним вернуться как можно быстрее.

– Дима, скажи мне, пожалуйста, как человек уже опытный и много повидавший в тюрьме, – начал Гриша. – Я тут изучил дело Степанова, послушал его версию произошедшего. Как ты считаешь, он правду говорит, что не виноват совсем?

– Коля – человек чистый и очень порядочный, – задумчиво сказал Оглы. – У него огромная цыганская душа, которая вырывается на свет через его удивительный голос, когда он поёт, через его стихи и музыку, которые он пишет, через отношение к людям. Он, и правда, впустил к себе в дом этого подлеца Игната, когда тот больной и немощный постучался к нему в дверь. Коля выходил его, выкормил, дал работу. Он, как хозяин большого приусадебного участка, вёл нехилое хозяйство – овцы, куры, гуси, козы, конь даже был – куда ж цыган без коня. Игнат, как поправился, начал помогать ему. Трудился справно, но незаметно для Коли встал на прежнюю кривую дорожку и снова принялся за старое – торговать героином. Перед тем, как подъехала опергруппа к дому Степанова, этот гад Игнат сбежал, как будто его предупредил кто-то. Естественно, менты нашли всё, что надо у Коли дома, и за отсутствием другого подозреваемого задержали его. Слава Богу на наркоте не было его отпечатков пальцев, все экспертизы показали, что он не наркоман и к наркотикам отношения не имеет, признание ему хватило ума не написать, в отличие от меня, и тем не менее получил 10 лет – по нижней границе третьей части.

– А этого Игната так и не нашли? – возмущённо спросил Григорий.

– Нашли… Через год… Мёртвым, – грустно пояснил Дима. – Я вижу вопрос в твоих глазах: «Как же так его посадили ни за что?». Ты пойми, у нас в Тамбовской области есть определённое негласное правило у ментов – стопроцентная раскрываемость по особо тяжким преступлениям. Поэтому им вынь, да положь, надо найти любого подозреваемого, а уж его виновность они докажут при любых раскладах, ну, а прокуратура и суд их всегда поддержат.

– Ты знаешь, Дим, похоже, что такая же ситуация по всей стране, а не только у вас на Тамбовщине. Вон, Троц из 4-го отряда – наш новый коллега клавишник – я тоже его дело сейчас изучаю. Так вот он получил 5 лет за то, что пострелял из пистолета своего друга и бывшего одноклассника. Тот приехал к нему в гости в Воскресенск243, они крепко выпили и пошли спать. Наутро Троц проснулся, вынул из кобуры «Макаров»244 друга – тот работал охранником и имел право на ношение боевого оружия – и начал палить по бутылкам во дворе. Приехали менты и забрали обоих в отделение. Так вот дружок детства, чтобы не лишиться лицензии и заодно и работы, написал заяву на гостеприимного одноклассника, что тот, мол, украл у него пистолет и начал стрелять без его разрешения. Мусора не дураки, решили, что раз кража из жилого помещения, то это значит часть 3-я 158 статьи, а это уже раскрываемость квартирной кражи, а значит, и палка весомей, и награда солидней. Вот и приехал Троц на 5 лет за то, что в своём дворе решил пострелять из пистолета, взятого в своём же доме у друга, который своё спокойствие и репутацию поменял на сломанную жизнь своего товарища. Прекрасный обменный курс! Я тебе честно скажу, если бы мне эту историю кто-нибудь рассказал, я бы в жизни не поверил, но тут я всё собственными глазами прочитал в приговоре суда. Куда мы катимся?

– Согласен с тобой. Систему победить невозможно и даже бороться с ней бесперспективно и слишком накладно выходит, – с грустью констатировал Дима.

– Да, но систему можно и нужно менять. Если отменить палочную систему в полиции, им не надо будет гнаться за выполнением плана и сажать всех подряд, лишь бы получить премию и медальку. Если судей выбирать, а не назначать, то, может быть, тогда они начнут сами приговоры писать, а не тупо копировать то, что им принёс следователь, включат голову, попробуют обратить внимание на факты, а не на безосновательные обвинения. И самое главное, пока не начнут отпускать под залог или применять другие меры, не связанные с лишением свободы, тогда ментам сложнее будет признательные показания выбивать и придётся поработать и поискать настоящих преступников, а не сажать первых попавшихся дурачков и вешать на них все нераскрытые преступления в отделе.

– Ты думаешь, это реально?

– Теоретически да, а практически – это подвергнет всю систему непереносимому шоковому воздействию, после которого наши места в колониях должны будут занять обладатели люксовых автомобилей в погонах силовых ведомств, а вот для них шконок может и не хватить, – пошутил Гриша, и они рассмеялись.

– Тебе нравится препарировать людские пороки и копаться в грязи уголовных душ? – спросил Иван Балабошин, подключившийся к их разговору.

– Не нравится и не хочется, – не задумываясь, ответил Гриша. – Но оставлять всё это без внимания, без огласки, без привлечения общественности, забыть или закопать в себе я не могу. Суды, следственные органы и исполнительная система частенько несправедливы, подлы и жестоки в современной России. Они трактуют законы на свой лад и в свою пользу, и я не могу не рассказывать об этом. На своём примере, на примере других людей, которых я повстречал за этот недолгий тюремный срок, я хочу донести до слышащих и показать видящим, что надо что-то менять, что рано или поздно этот гнойник прорвётся, и тогда мало никому не покажется. Да, многие реальные преступники кричат о своей невиновности и выдумывают красивые истории, чтобы изобличить себя, избежать наказания или, того хуже, оболгать и очернить других, но я говорю только о тех делах, которые я читал лично и сравнивал написанное с рассказами осуждённых. Верить не хотелось и не всегда получалось, но бумаги с печатями судов и подписями прокуроров заставляли ужаснуться, удивиться, а иногда даже порадоваться за себя, что я ещё так легко отделался, и мне ещё повезло по сравнению с другими.

Несмотря на то, что «семёрка» была самым настоящим красным лагерем, здесь не гнушались играть на интерес как в настольные игры, так и в карточные. Естественно, время от времени появлялись проигравшие, не способные погасить долг. Так, например, в 9-ом пресс-отряде проигрался некий Роман на 1300 рублей. Он сперва обещал вернуть должок, но потом, ссылаясь на тяжёлые жизненные обстоятельства, отказался, заявив, что пойдет на вахту и всех сдаст с потрохами, а сам закроется на БМ. От него временно отстали, но через месяц, когда он окончательно расслабился, отрезали указательный палец и треть безымянного, согласно его карточному долгу. Администрация списала этот инцидент на производственную травму при несоблюдении Романом техники безопасности при работе с «болгаркой»245. С Юрком из 4-го барака обошлись намного лояльнее – сначала сильно избили за задержку по платежу, а потом назначили шнырём, и теперь он стирает носки и трусы для активистов.

Из телефонных разговоров с Переверзевым Гриша каждый раз узнавал, что на «трёшке» тоже было нескучно. Яковлев, он же «Матрёшка», избил дужкой от кровати «подвопросника» за отказ выполнять его, как дневального, распоряжения. Тот решил, что это несправедливо и в отместку облил его мочой из бутылки, что приравнивалось к автоматическому получению статуса «обиженного». Яковлева сперва блатные поставили под вопрос, но тут же подключились опера, на которых так продуктивно работал «Матрёшка», и вопрос был быстро снят. Положенец объявил своё решение – оставить при людской массе. Всем было доведено до сведения, что в бутылке вместо мочи была жёлтая газировка, хотя, как шутили потом свидетели произошедшего, почему-то газировка явно пахла ссаками. Сам Переверзев жаловался, что у него за месяц «ушли» при шмонах 2 мобильника и ещё он умудрился схлопотать выговор за внешний вид. Ждёт поощрения и сразу собирается подавать снова на перережим в колонию-поселение.

19 мая освободился «по звонку» Лёха Кочетов, он же «Длинный» – соотрядник Гриши как по «тройке», так и по «семёрке». Он отсидел 5 лет и один месяц за угоны автомобилей и ещё получил по решению местного суда 3 года надзора как злостный нарушитель дисциплины. Заехал он на зону в 17 лет, а выходит, когда ему уже 22. Он, как и многие неопытные сидельцы, в надежде на более мягкие условия содержания и возможность поскорее освободиться, прошёл процедуру перережима с общего на посёлок. Приехав туда и прочувствовав всю прелесть тяжёлого физического труда, порой невыносимого для изнеженных городских жителей, он решил вернуться обратно на «тройку», но сделать это можно было, только попав в штрафной изолятор за отказ от работы или другие провинности. Отсидев в ШИЗО 3 раза по 15 суток, Длинный получил клеймо злостника и долгожданный билет на этап в колонию общего режима. Только его никто не предупредил, что это клеймо впоследствии перерастёт в его головную боль уже на свободе, когда ему придётся в течение трёх лет по решению суда иметь кучу ограничений в гражданских правах и еженедельные обязательные явки в исполнительную систему для отметок. Тогда он об этом не думал, а теперь хватался за голову и бормотал, что такого он не выдержит. Бывалые «семёрочники» в один голос утверждали, что Лёха скоро снова сядет. Они таких, как он, видели насквозь и встречали на своём длинном лагерном пути немало.

Самым весёлым и беззаботным обитателем 1-го отряда, да, наверное, и всего лагеря был Александр Сергеевич Руличев по кличке «Руль». Лысый как коленка, среднего роста, приятной наружности с вкрадчивым бархатным баритоном, он вызывал к себе доверие окружающих, чем активно и пользовался по жизни, став профессиональным мошенником. В свои 38 лет он уже досиделся до особого режима и был вывезен на «семёрку» из ИК-8 по особому распоряжению начальника лагеря. На «восьмёрке» при содействии сотрудников администрации он организовал кол-центр в своем бараке и зарабатывал миллионы рублей ежемесячно, как себе с подчинёнными, так и ментам. Когда риск оказаться раскрытыми из-за шквала заявлений со стороны потерпевших превысил жажду наживы, начальник решил временно прикрыть «лавочку», а Руля спрятать на полгодика на «семёрке», где он со своими деньжищами чувствовал себя как кум королю.

Присмотревшись к Григорию поближе и приняв его за своего парня – мошенника, Саша Руличев сдружился с ним и с удовольствием стал делиться своими преступными ноу-хау во время прогулок по «локалке» барака. Когда он рассказывал о своих реальных мошеннических кейсах, Тополев только удивлялся выдумке «Руля» и глупости пострадавших от него. Он вспоминал Нугзара Шамбу с Бутырки, тогда казавшегося ему суперпрофессионалом, с рассказами о его схемах и преступлениях. Теперь под призмой времени и по сравнению с изощрёнными многоходовками «Руля» Тополев понимал всю наивность и дешевизну тех впечатлений от воровской романтики Шамбы.

Самые простые его схемы экспроприации денег у лохов – это объявления на «АВИТО», сайте частных объявлений по продаже товаров и услуг. Саша изучал рынок дорогостоящей строительной техники, затем размещал от имени своей фирмы-однодневки объявление о продаже, к примеру, автокрана с большой скидкой, прикладывал фотографии этого автомобиля, взятые из интернета, и ждал поклёвки. Затем наступало время его таланта убеждения.

– Алё! Здравствуйте, я вам звоню по объявлению на Авито. Автокран ещё продаётся?

– Да, добрый день, ещё остался, но заинтересованных много.

– Подскажите, пожалуйста, в каком он состоянии?

– Не могу сказать, что в отличном, так как он почти год отработал, но все агрегаты и узлы в норме, техническое обслуживание прошёл в срок, замечаний у слесарей и водителя не было.

– Тогда почему так дёшево отдаете?

– Наша компания из Сургута, здесь, в Московской области, объект мы достроили, поэтому всю технику распродаём. Не везти же её в Сургут. Это накладно, а потом мы специально всё покупали под эту стройку и заложили в себестоимость, поэтому можем себе позволить и демпинговать. Нам главное – поскорее всё распродать и уехать домой.

– Хорошо, а как бы посмотреть ваш кран?

– Да приезжайте к нам в Ступино и смотрите сколько угодно, только я вас сразу предупреждаю, что звонков очень много и, пока вы едете, кран, скорее всего, уже уйдёт.

– А как бы нам с вами договориться, чтобы вы его придержали?

– Я могу предложить вам только один вариант – это договор аванса на 3 миллиона рублей – на 20 процентов от стоимости.

– А если он нам не подойдёт, как быть с деньгами?

– А мы пропишем в договоре, что аванс в случае отказа покупателя от товара возвращается немедленно, в день составления акта об отказе.

– Хорошо, мы подумаем…

– Извините, меня зовут ко второму телефону, – Руличев, делая вид, что говорит с другим клиентом, отходит от телефонного аппарата и на расстоянии продолжает. – Да, слушаю Вас, да, продаём, да почти новый, да, только у меня на другой трубке тоже покупатель висит, если они сейчас не подтвердят внесение аванса, тогда приезжайте. Минуточку, – возвращается к трубке и говорит. – Ну что, переводите аванс, а то тут ваши конкуренты уже готовы это сделать, но, так как у вас право первой ночи, то спрашиваю вас.

– Присылайте договор и реквизиты, мы в течение часа переведём и через 3 часа будем у вас.

– Только давайте договоримся, если через час от вас платежа не будет, я звоню другим. Сами поймите, бизнес – ничего личного!

– И что, платят? – с недоумением и восторгом спросил Гриша.

– Ещё как! Я этот кран за неделю раз пять продать успеваю, пока менты с заявлениями терпил мурыжат и постановление на арест счёта получают. А когда приходят в банк, там уже голяк. Всё ушло по схематозу и обналичено.

– Ну, я так понимаю, что не всегда всё удачно проходит, бывают и проколы? – едко подметил Григорий.

– Ты про мои отсидки? – переспросил Руличев. – Ты удивишься, но только первый свой срок я получил по 159-ой (мошенничество), второй был за наркотики, а третий, по которому сейчас сижу, за нанесение тяжких телесных – в ресторане бутылкой башку одному хаму разбил неудачно.

– Неудачно для кого?

– Для меня, конечно! – взорвался хохотом «Руль». – Эта пьяная падла жену мою оскорбил, а это позволено только мне.

– А как же так получилось, что при твоём криминальном таланте мошенника ты садился не по профессиональной линии, а по побочной? – поинтересовался Гриша.

– После первой отсидки набрался опыта, наслушался других, сделал выводы, узнал всю систему изнутри и научился вовремя останавливаться и ловко заметать следы.

– А чего же тогда за наркоту присел, если такой опытный стал? – не унимался Тополев.

– Это моя простительная слабость, – жеманничая и весело подмигивая, ответил Саша. – Когда деньги девать некуда, начинаешь искать радости жизни в дорогом алкоголе, колумбийском кокаине, кубинских сигарах. Вот как-то в клубе и попал на рейд наркоконтроля обдолбанный и с пакетиком дури на кармане. Денег сдуру пожалел мусорам заплатить, вот и уехал на 4 года на строгий.

– А в третий раз тоже денег пожалел, когда голову разбил?

– Да там бесполезно платить было! – возмущённо отреагировал Руличев. – Терпилой оказался сынок какого-то ментовского начальника, поэтому меня на раз-два-три задержали, арестовали и осудили, я даже не успел кайф словить от СИЗО, как на «восьмёрке» оказался с пятериком за пазухой.

– А на «восьмёрке» чем твой кол-центр занимался?

– О-о-о-о! Там у меня был полный карт-бланш на полёт фантазий. Там я мог творить, как хотел. Главное– выполнять план начальника: 5 миллионов в неделю, остальное его не волновало. Делились поровну! С меня бабло, с него – полная покрышка и обеспечение. Жили мы с ним душа в душу, пока я не переборщил слегка.

– Да?! А что случилось? – как бы с издёвкой, но весело и по-доброму спросил Гриша.

– В общем, нашёл я в интернете одну компанию тамбовскую, которая занималась производством станков с числовым программным обеспечением. Крупная, солидная, как мне для схематоза и надо. Открыл такую же компашку, с таким же названием, заказал китайцам сделать точную копию их сайта только с моими данными и начал как бы от их имени набирать заказы. Деньги текли рекой. Ты представляешь, время изготовления станка – минимум 3 месяца, а то и полгода, а авансовые платежи идут сразу, да ещё и револьверно. Клондайк! Эльдорадо! Клиенты сидят и не дергаются, сайт работает, телефоны «завода» отвечают – пацаны круглосуточно работали, чтобы всю страну покрыть с нашими размахами в часовых поясах. И только месяцев через 9 пошли претензии и требования вернуть средства, а когда они все побежали заявления писать, то тут-то и произошло самое неприятное. На все эти заявы, как ты понимаешь, мне плевать было с моей мусорской покрышкой, но тут случилось непредвиденное. Вдруг на наш телефон звонит настоящий директор завода и просит меня, как главного. Я беру трубку. Он говорит, что пробил нас и знает, что мы сидим в ИК-8, и что может «закрыть» нас раз и навсегда, но его репутация важнее, поэтому готов заплатить нам 5 миллионов за то, чтобы мы уничтожили свой сайт и перестали использовать имя его завода в своих преступных целях. Я вместо того, чтобы доложить «Хозяйке», решил швырнуть его за хамство, согласился на его условия и дал номер счёта для перевода денег. Он и вправду перевёл 5 лямов, а когда через пару дней перезвонил и спросил, почему сайт всё ещё работает, я его послал. Оказалось, это стратегическое предприятие, и оно частично принадлежало государству и, соответственно, курировалось «фэбэсами»246. Слава Богу, начальнику стуканули его кореша из управы, что едет суровая проверка по наши души, и он успел всё прикрыть. Меня срочно вывезли сюда, а мусорам отдали на съедение несколько парней из кол-центра, которые меньше всего знали. Я им за молчание и неудобства, связанные с новым сроком, деньжат подкинул, конечно, немного, так что всё решилось как нельзя хорошо. Скоро истекает мой шестимесячный срок пребывания на «семёрке», и я уеду обратно новый кол-центр строить.

– Да-а-а-а! – замотав головой от удивления, отреагировал на услышанный рассказ Григорий. – Как люди на всё это ведутся?!

– Это психология. Люди хотят верить в сказки, в лёгкие деньги, в свою немыслимую удачу и бесплатный сыр. Все хотят жить широко и красиво и при этом не работать, поэтому, когда ты звонишь и сообщаешь, что человек выиграл большую сумму денег или ему одобрили кредит на льготных условиях, то он ведётся, как ребёнок, и идёт на все твои условия лишь бы получить заветное бабло. Вот тебе самый лучший пример. Я эту историю больше всех люблю. Мы одну бабёнку 4 раза на деньги развели, могли бы и пятый, но я её пожалел. Короче, один из моих парней нашел тётку, которая повелась на льготный крупный кредит, одобренный ей в одном из московских банков. Сама тётка из Ханты-Мансийска, а там представительства этого банка нет – мы спецом такой банк подобрали. Сначала мы её убедили оплатить комиссионный сбор за выдачу кредита – 7 тысяч рублей по номеру якобы корпоративной карты банка. Она повелась и перевела. Затем мы предложили ей приехать в банк и получить средства. Пообещали оплатить половину стоимости билетов на самолёт и под это дело выманили у нее ещё 13 тысяч как её взнос за перелёт в Москву. Затем через пару дней позвонили и обрадовали, что лететь ей не надо, потому что в её родном городе скоро откроется филиал нашего банка, и её дело уже направлено сотруднику в Ханты-Мансийске. Месяцев через 5 он сможет наконец-таки выдать ей деньги, а заодно вернёт и её платеж за билеты. Она, услышав про 5 месяцев, возмутилась и спросила, можно ли как-то ускорить получение пяти миллионов, одобренных ей. Мы, естественно, сказали, что можно, но это отдельный банковский ВИП-тариф, подключившись к которому она получит кучу привилегий. Во-первых, сумму можно будет увеличить до 10 миллионов, срок получения – до 3 рабочих дней, а ставку по кредиту снизить на 3% и стоит это всего лишь 25 тысяч. Она снова повелась и быстренько пополнила нашу карточку этой суммой. На следующий день ей перезвонил якобы её персональный менеджер из её города и назначил встречу в центре рядом с памятником Ленину. Никто из нас никогда не был в Ханты-Мансийске, но то, что там точно есть памятник Ленину, не сомневался никто. В общем в назначенное время она пришла туда, а там никого нет. Ждала она, ждала и позвонила сама менеджеру. Мы, грешным делом, уже с ней попрощались мысленно, потому что больше 2 раз никого обмануть у нас не получалось, а тут уже 3, да ещё и продолжает верить во всю эту чушь. Тут уже я беру трубку и говорю ей: «Елена, Вы стали участницей программы „Розыгрыш“! Я Валдис Пельш, мы снимаем вас сейчас скрытой камерой. Помашите нам рукой. Не туда! Повернитесь, ещё, ещё! Вот теперь вы смотрите прямо в камеру. Машите нам. Ещё раз поздравляю вас! Вы с успехом прошли все испытания, и мы приглашаем вас к нам на программу в ближайшие выходные, где мы не только вернём все потраченные вами деньги, но и вручим вам главный приз – 1 миллион рублей!» Она и тут повелась. Стала здороваться с известным ведущим, говорить, как она его любит и всегда мечтала познакомиться. Тогда я сказал, что, к сожалению, ей придётся потратиться ещё немного и выплатить 13% подоходного налога с приза, но мы можем учесть все деньги, которые она уже успела перевести, и поэтому ей надо всего лишь ещё оплатить 85 тысяч и миллион будет в её распоряжении. Мы оплачиваем ей билет на самолёт в 1-ом классе туда и обратно и 3 дня проживания в лучшей гостинице Москвы рядом с Кремлём. Она и тут потекла и перевела всю сумму. Через пару дней, не дождавшись обещанных билетов, она догадалась об обмане, ночью позвонила и сказала, что не злится на нас, потому что все эти 2 недели она жила поездкой в Москву, радостным чувством скорого получения денег, была счастлива, как никогда, а за счастье надо платить.

– И что? Ты ей после всего этого деньги не вернул? – негодуя, спросил Григорий.

– Нет, конечно! Ты пойми, это моя работа. Я так зарабатываю деньги. Ты же не будешь возвращать свою зарплату за всё время работы директору, если он придёт к тебе и расплачется, что у него бизнес накрывается. Тут та же история. Без лоха и жизнь плоха.

– Ну, и сволочь же ты, «Руль»! – сказал Гриша и в шутку оттолкнул его сильно в сторону.

Накопленный опыт и интуиция Григория помогли предотвратить попытку подставить его по-крупному с далеко идущими последствиями. В ПТУ к нему обратился один из учащихся с просьбой затащить на Гришин лимит его передачку. Смутило то, что за это просящий был готов платить по пятикратному тарифу с условием подключения «Ушастого», который бы договорился с операми о поверхностном досмотре груза.

– А чего он хочет в зону затащить, ты у него поинтересовался? – спросил Гришу завхоз 1-го отряда, когда тот рассказал ему о нестандартной просьбе.

– Говорит, что конфеты в основном. Они все дорогие и в фирменных обёртках, а ты, Миша, сам знаешь, что по правилам все конфеты надо из оберток доставать и в пакет отдельный складывать, а он, видимо, на продажу тащит, поэтому просит, чтобы в обёртках оставили при шмоне.

– Симки он тащит в этих конфетах, не меньше, а то и «хмурого»247, поэтому и пятикратный тариф предлагает. Знает падла, что если я впишусь, то досмотра не будет, вот через тебя на меня и решил заход сделать. Откажи ему!

– Как скажешь, – покорно согласился Григорий.

– И вообще, на «семёрке» не принято отдавать свой лимит248, ну, если только очень близким и проверенным! Подставят только так. Уедешь на новый срок, и никто даже разбираться не станет: прав ты или виноват.

И действительно, через пару дней контрабандный товар был задержан оперативными сотрудниками колонии и вскрыт. Как и говорил «Ушастый», в конфетах оказались спрятанными и сим-карты, и гашиш, и даже амфетамин. Сумму запрещёнки оценили в несколько сот тысяч рублей. Курьера и получателя задержали, а этого хитрого зэка в ПТУ Григорий больше никогда не видел – вывезли в один день, так и не дав заработать ни копейки.

Вообще основной заработок на строго и особо режимных зонах у зэков складывается чаще всего на мошенничестве с любовью. В интернете выбирают девушек побогаче, выискивая их в социальных сетях, внимательно изучая их фотографии, адреса проживания, статусы. Если есть фотки в дорогом автомобиле, на престижных курортах, во дворе собственного дома, значит, деньги есть, и такую надо брать в оборот. Первым делом выходят на контакт, «присаживаются на уши»: лесть, комплименты, любовь, женюсь – жить без тебя не могу и так далее. Затем начинается отработанная процедура выуживания денег. Основные причины такой срочной необходимости – это деньги на телефон, чтобы можно было бы с ней без проблем общаться, затем на взятку ментам, чтобы не посадили в ШИЗО, ну и самая большая сумма на адвоката и «на лапу» судье, чтобы гарантированно отпустил к ней как можно скорее. Все просьбы связаны с давлением на жалость к себе, на полной уверенности в своих чувствах к ней и неумолимой тяге к совместной жизни в браке сразу после освобождения. Полученные деньги чаще всего тратятся на игру, ставки у букмекеров, покупку новых сотовых телефонов, на наркотики, продукты и покрытие насущки (основных расходов осуждённых).

На Гришином курсе в профтехучилище при ЛИУ-7 училось всего 5 человек. Тополев там сдружился с Павлом Вечеровским – бывшим врачом из города Котовска Тамбовской области. Они были одного возраста, одних взглядов на жизнь и приверженцы одних жизненных ценностей. Павел получил 6 лет общего режима за свою профессиональную деятельность. Он пожалел свою клиентку – наркоманку– и выписал ей сильнодействующий препарат, а она, оказалось, выполняла задание полиции, посещала его несколько дней и общалась с ним под контролем в качестве оперативно-розыскных мероприятий. В итоге за подделку рецептов и по 3 эпизодам 228-й статьи получил срок, запрет на работу по профессии и уехал на зону, но не опустил руки, не сдался и за 2 года борьбы в судах различных инстанций доказал, что это была провокация со стороны полиции. Скинули ему, правда, немного – всего 10 месяцев, зато вернули право заниматься врачебной практикой после освобождения. За то, что он бился с системой и победил, его лишили права на УДО. Он 5 раз подавал в местный суд ходатайства об условно-досрочном освобождении, но всегда получал отказы, даже за 28 дней до окончания срока получил формулировку – не до конца исправился. Был полон желания подавать иски со свободы на реабилитацию и моральный ущерб, хотя и понимал, что это малоперспективно и придётся уезжать из области, так как система ему это точно не простит.

Убираться в ПТУ ходил «обиженный» по имени Егор. Валентин сам нашёл его в зоне и, как завхоз, устроил к себе на работу. Он получал официальную зарплату, ништяки от Демченко и, самое главное, мог всю первую половину дня чувствовать себя человеком вдали от своего отряда и жизни изгоя. Валя, когда узнал его историю от «Медведя» – завхоза 9-го пресс-отряда – решил обязательно помочь ему и забрал к себе на «промку». Егор до ареста был состоятельным сельским жителем. Имел сеть собственных магазинов в окрестных деревнях и несколько торговых точек на рынке. Как водится, успех и богатство ударили в голову – завёл любовницу. Жена узнала и выгнала из дома. Напился. Первый раз в жизни ушёл в запой и дошёл до белой горячки. В этом состоянии вышел во двор и, думая, что он на речке, разделся догола и стал так ходить, потом бросился на берёзу в полной уверенности, что это его жена, и принялся обнимать её в порывах нежности и любви. Прохожие и дети вместо того, чтобы вызвать скорую помощь, снимали весь этот спектакль на камеры мобильников и выкладывали в сеть. Его арестовали. Во время следствия полицейские предложили сделку – он переписывает на их подконтрольных лиц весь свой бизнес взамен на условный срок или закрытие дела. Егор отказался, уверенный в своей невиновности и в справедливости суда. В камере по распоряжению следователя его опустили и загнали в «обиженку». На суде прокурор требовал для него по статьям 132 (мужеложство; лесбиянство или иные действия сексуального характера) и 135 (развратные действия без применения насилия в отношении лица, который не достиг возраста совершеннолетия) 16 лет лишения свободы в лагере строго режима. Но судья оказался приличным человеком и дал ниже низшего – 8 лет, прекрасно понимая, что Егор не виновен. Когда Тополев изучил его документы и предложил свою юридическую помощь, увидев реальную возможность снизить срок, либо, дойдя до Верховного суда, попробовать отменить приговор, получил категоричный отказ. Егор очень боялся, что апелляция или кассация могут только ухудшить его положение, а с 8 годами он уже как-то смирился и не желал мечтать о лучшем, тем более жена к нему вернулась и даже рвалась приехать на длительное свидание. Но и тут он возражал, переживая, что если она узнает о его статусе «обиженного» на зоне, то снова бросит его.

– Егор, расскажи, пожалуйста, про жизнь в 9-ом отряде, – как-то попросил Гриша. – А то рассказывают разные ужасы про твой барак, хотелось бы из первых уст услышать, что, да как.

– А что рассказывать? – начал Егор. – Все очень даже жёстко. Спальное помещение, кормокухня и ПВРка открыты строго по времени. Умываться можно только с 6:30 до 6:50 утром и с 21:00 до 21:20 вечером, потом 10 минут сидеть в телевизионной и ждать команды «готовимся к отбою». Большую часть времени надо проводить на улице – неважно дождь, холод или жара. Несогласных жёстко избивают завхоз с дневальными. Одного парня по фамилии Смеян «Медведь» с операми загнали в «обиженку» только за то, что он бычки собирал во дворе и докуривал их, хотя этого никто не видел.

– Я знаю этого Смеяна, – сказал Гриша. – Он у нас в 1-ом отряде жил до недавнего времени.

– Точно! – подтвердил Егор. – Его решили обратно в 9-ый перевести от вас, но он отказался. Говорят, что сдал операм все «курки» в 9-ом и поэтому боялся, что его прибьют, как только он войдёт в «локалку». Тогда он с матрасом под мышкой явился на вахту и потребовал закрыть его на БМ или отправить в другой отряд. Дубаки сутки продержали его на растяжке в позе паучка. Уговаривали, запугивали – всё без толку. В конце концов, начальник распорядился в 4-ый барак.

– А что, «Медведь» его в 4-ом отряде не достанет что ли? – поинтересовался Тополев.

– Он полностью лежит под мусорами и выполняет их волю незамедлительно, – пояснил Валентин. – Прав на собственное мнение или решение он не имеет, поэтому, пока Смеян нужен начальнику, его никто не тронет. Он, естественно, очень надеется на условно-досрочное, но я думаю, зря тешит себя надеждой.

Григорий заметил, что тамбовские суды с большим удовольствием отпускали на свободу до истечения срока заключения многократно судимых рецидивистов без семьи, жилья и работы и даже тех, кто не успел на свободе доходить своё УДО, а первоходов, у которых были жены, дети, имущество, гарантированное трудоустройство, и особенно тех, кто оступился, был подставлен или вообще сидел не за свои грехи, держали до «звонка», отказывая по любому незначительному поводу. Видимо, эту касту заключённых по просьбе администраций колоний держали «до талого» поскольку они, прежде всего, были отличными работниками на зоновских «промках», а также оказывали так называемую спонсорскую помощь в ремонтах помещений, закупке инвентаря или просто ради взяток.

Рабочий зэковский класс отличался от активистов и прочих бездельников из жилой зоны. Они много читали в свободное от работы время, как серьёзные произведения, так и многотомные романы. Очень популярной была тема сталинских репрессий и довоенных лагерей. Обсуждая прочитанное, они проводили прямое сравнение с сегодняшним днём, спорили, дискутировали. Большинство было настроено резко и радикально против сегодняшней власти. Когда работяги узнали, что Григорий сидел в одном отряде с Сергеем Пудальцовым, то забросали его вопросами о легендарном в их кругах оппозиционере.

– Скажи, Гриш, как тебе Серёга? Какой он по жизни? – интересовались взрослые бывалые мужики.

– Стойкий, целеустремлённый, с хорошим чувством юмора, а главное – думающий о других! Вот вам пример: он спокойно мог попросить у любого из нас в отряде мобильный телефон, чтобы позвонить домой или друзьям, и не получил бы отказа, но он прекрасно понимал, что таким поступком может серьёзно подставить человека, и никогда ни к кому не обращался с такими просьбами.

– О-о-о-о! Отличный мужик! Мы за него будем тогда, – в один голос бубнила толпа.

– «Крепят» ещё его, конечно, неслабо – частенько в ШИЗО сажают за всякую ерунду, – продолжал Григорий, – так вот, там он и голодовки объявлял, и правозащитников к себе вызывал, а однажды мусора через положенца решили с ним договориться и к нему Кирюшу прислали – завхоза красного отряда. Тот убедил Пудальцова не буянить, а взамен ему поставили в камеру обогреватель – очень холодно было, да и выпустили раньше установленного срока из изолятора.

– Да он гусь! – вдруг переменились к нему строгачи с особиками. – За таким идти не надо. Если он на киче так себя ведёт, то по жизни от него можно чего угодно ожидать. Если посадили страдать за идею, то должен страдать и не требовать к себе отдельного отношения и преференций!

В конце беседы все согласились, что в стране нет единого лидера от оппозиции, у народа страх перед карательной машиной и полная инертность масс. Поэтому надо уезжать из страны с одной стороны, но «кому мы там нужны» – с другой. На этом и разошлись.

Выяснилось, что на свободе Миша «Ушастый» был сутенёром и держал несколько точек в Тамбове. С одной стороны его пребывание на «семёрке» было объяснимо – не любят блатные людей такой профессии и в основном «ставят» их на деньги, но пример Руслана – смотрящего за БС на Бутырке, тоже не гнушавшегося торговлей женскими телами, хорошо опровергал это правило. С другой стороны с Михаилом общался весь блаткоммитет области, преподнося его окружающим как авторитетного сидельца. «Удав» тоже оказался большим молодцом. Он задолжал в 4-ой колонии в Кулеватово больше 700 тысяч рублей и с высоко поднятой головой гордо сбежал в ЛИУ-7, где зашхерился и стал отрабатывать перед администрацией колонии свою безопасность и спокойствие. Ванька Урванцев – дневальный 1-го отряда – тоже был фуфлыжником с незакрытыми долгами на «единичке». Его там частично отмазывал Валентин Демченко по своей доброте душевной, когда они совместно отбывали срок в одном отряде 1-ой колонии. Остаток долга Иван вернуть не смог и смылся следом за Валей. Все завхозы и дневальные на «семёрке» были потенциальными Бэ-эМщиками – людьми с большими проблемами на предыдущих зонах, готовых прятаться в безопасном месте.

Основной контингент 7-ой колонии состоял из местных, но были и ставропольские ребята, которых зачастую обманом заманили сюда для выполнения плана по заполнению зоны, пообещав золотые горы. Такие уезжали обратно в свой регион через полгода, проклиная Тамбовщину и всю ФСИН. Троц тоже был из ставропольских, но он мечтал закрепиться в колонии и уйти отсюда досрочно, для чего заплатил 75 тысяч «Ушастому», чтобы жить в 1-ом отряде. Его вывезли даже раньше положенного срока в 6 месяцев, так как его жена пожаловалась в Управление ФСИН на руководство лечебно-исправительной колонии. Жалобу, естественно, оставили без рассмотрения, а человека убрали, чтобы не мешал перевоспитывать остальных. На этом фоне Новиков снова вызывал к себе Оглы и «Ушастого» и интересовался, не пишет ли Тополев каких-нибудь жалоб и, получив отрицательный ответ, на какое-то время успокоился.

8 июня 2016 года по Гришину душу в колонию пожаловал высокопоставленный сотрудник Управления собственной безопасности ФСИН по Тамбовской области. За Тополевым прибежал в ПТУ дубак и, отдышавшись, очень вежливо попросил проследовать за ним на вахту. По дороге через «промку» к ним присоединился местный опер, который также вежливо попросил Григория после встречи с тамбовским подполковником вернуться в отряд, где он будет его ждать. Войдя в помещение администрации, Гриша обратил внимание на пристальные взгляды окружающих. Подойдя к двери заместителя начальника колонии по безопасности и оперативной работе, он постучал и, не дожидаясь ответа, вошёл в кабинет. За большим столом сидел приятной наружности мужчина средних лет, одетый по гражданке в джинсы и рубашку с коротким рукавом. Он был среднего роста, с русыми волосами и очень располагающим к откровенной беседе лицом. Увидев Тополева, который начал было представляться по полной программе, как положено осуждённому, он улыбнулся, махнул рукой в знак отмены этой формальности, встал и протянул Грише руку для приветствия. После крепкого рукопожатия пригласил присесть напротив него и достал из портфеля толстую папку с документами и диктофон, который он включил перед началом допроса.

– Григорий Викторович, меня зовут Абрамов Михаил Иванович. Я сотрудник УСБ УФСИН по Тамбовской области. Я приехал поговорить с вами по поводу вашего заявления, которое вы направили нам в марте о незаконном увольнении и вымогательстве у вас денежных средств. Вы отправляли такое заявление?

– Да, отправлял, – подтвердил Гриша.

– Вот тут вы указываете, что Шеин Алексей Валерьевич требовал от вас 80 тысяч рублей. Расскажите, пожалуйста, когда и как это было. Кто при этом присутствовал?

– Это случилось в январе 2016 года после того, как меня обвинили в краже этой суммы у таксистки Наташи.

– Кто обвинил? Почему вас? – прервал Михаил Иванович.

– Всё началось с того, как меня вызвали к себе начальник оперативной службы Измаилов и зам. по БОР Карташов и заявили, что меня хочет видеть положенец Феруз, так как я, якобы, кинул таксистку. Я сказал, что впервые слышу об этом. Тогда они пригласили Феруза. Тот объяснил, что на него вышел смотрящий из Тульской колонии, которому пожаловался на меня тамошний зэк. По его словам, ещё на Бутырке я кинул его на 80 тысяч, и теперь, вернувшись в свой лагерь, он решил потребовать справедливости. После телефонной конференции с Тулой все вопросы ко мне были сняты. Но по неимоверному совпадению таксистку Наташу действительно швырнули на такую же сумму ребятишки из чёрного отряда. Получить с них денег, чтобы Наталья не поднимала бучу, оперативно не получалось, поэтому, видимо, Шеин решил заткнуть брешь моими деньгами, что он и потребовал в присутствии Измаилова. Я отказался. После этого он неоднократно обращался ко мне с требованием заплатить эти деньги, но всегда получал отказ. Видимо, за это в феврале меня уволили с работы и настойчиво порекомендовали написать заявление о переводе сюда на лечение от алкоголизма.

– На алкоголика вы точно не похожи, Григорий Викторович, – заметил Абрамов.

– На наркомана ещё меньше, поэтому меня записали в запойные алкаши с плохой наследственностью, – пошутил в ответ Григорий.

– Шеин давал вам какие-нибудь свои платёжные реквизиты для перевода? – продолжил допрос подполковник.

– Нет, так далеко у нас с ним общение не заходило. Он, конечно, мне показывал своего «бухгалтера» Свиридова, наверное, намекая, что все денежные вопросы надо решать через него, но я и не собирался платить, поэтому дальше разговоров у нас с ним ничего и не сложилось.

– Значит, вы знали, что Свиридов, как заключенный ИК-3, выполнял личные поручения Шеина за особое к нему отношение и незаконные привилегии? – несколько эмоционально спросил Абрамов.

– Об этом, по-моему, все в лагере знали: от «обиженного» до зам. по БОРа, – ответил Тополев.

– А вы знаете, кто ещё переводил деньги Шеину через Свиридова?

– Точно не знаю. Слухов много ходило о выплатах за должности, поощрения, за свидания, но мне лично из моего окружения никто не говорил, что платили деньги.

– То есть, вы хотите сказать, что Сергей Переверзев, с которым вы теснее других поддерживали контакт, можно сказать, дружили, не делился с вами своими денежными отношениями с Шеиным и другими осуждёнными?

– Серёжа хоть и трепач, каких мало, но такие вопросы даже со мной ему хватало ума не обсуждать, – соврал Гриша.

– Хорошо. К Переверзеву мы ещё вернемся, – спокойно и вежливо продолжил УСБшник. – А что вы можете рассказать про три миллиона от Лернера за УДО?

– Ничего… Только пересказать вам слухи, которые вы и так без меня слышали. Миша со мной на эту тему никогда не разговаривал.

– А Алик Дзиов? – настойчиво переспросил Абрамов.

– Вы про его подарок Шеину в виде джипа? Я так же не знаю подробностей. Мы с Аликом тесно не общались.

– Вы не переживайте, Григорий Викторович, Шеин отстранён от должности и находится под домашним арестом, поэтому можете быть со мной полностью откровенны, он вас не достанет!

– Я и не переживаю! Я ему и в глаза скажу, что он негодяй и подлец, но утверждать то, чего я сам не видел и не слышал, не буду, – спокойно ответил Гриша.

– А вы знаете, что в тот же день, когда Шеина задержали, Дзиову выписали три взыскания за разные нарушения и практически обнулили его стремление выйти по УДО.

– Вы меня совсем не удивили. На «тройке» умеют испортить человеку жизнь.

– Я вам это к тому рассказал, что он тоже сначала отказался со мной сотрудничать.

– А, вы в этом смысле?! Так я вам и так всё рассказал, что знал наверняка, а остальное слухи, которые не могут являться доказательствами вины.

– Ну, что можно считать доказательствами, а что нельзя, я как-нибудь сам решу без вас, – грубовато ответил подполковник. – Что ещё можете показать о преступной деятельности бывшего начальника исправительной колонии №3 Шеина Алексея Валерьевича?

– Вы в столовой на «трёшке» были? Обед тамошний пробовали? Капуста на первое, на второе и на третье. Мясом только пахнет. Из каш – только самая дешёвая сечка. Ни тебе яиц, ни рыбы, ни мяса. Где это всё, по-вашему? А на «промке» были? Объём выпускаемой продукции видели? А зарплаты зэков при этом сравнивали по бухгалтерии и в реальности? Там разница в десятки раз. Где все эти деньги? А фирмы-прокладки между колонией и поставщиками с покупателями, куда основная прибыль оседает, удалось обнаружить? Нет? Вам это неинтересно, и понятно, почему. Вы решили взяться только за верхушку айсберга, за сотую часть коррупционной схемы. В чём обвиняют Шеина, скажите, пожалуйста?

– Пока что в превышении должностных полномочий и получении взяток с осуждённых, – ответил, не готовый к такому развитию разговора, Абрамов.

– Вот увидите, а большего вам и не дадут ему предъявить и взятки доказать у вас не получится или не дадут.

– Почему вы так уверены в этом?

– Не мне вам объяснять, Михаил Иванович, это система, где рука руку моет, и на этой системе стояла и стоять будет вся пенитенциарная система страны. Не посадите же вы большинство руководства ФСИН?! Одного-двух вам дадут уволить и, может быть, даже оградить от общества ненадолго, но не больше. Шеин, видимо, зажрался сильнее остальных и совсем берега попутал с этим люксовым автомобилем от Алика или, того хуже, делиться стал реже, с кем надо, вот и слили его вам на закланье. Но раскручивать все его грешки никто никому не позволит – система развалится иначе. Согласны со мной, Михаил Иванович? – спросил Тополев и подмигнул подполковнику.

– А почему вы считаете, что я не тот, кто сможет побороть систему и вывести негодяев на чистую воду?

– Если бы вы были в звании капитана, ну, или майора, я бы мог вас представить в роли Дон Кихота, сражающегося с ветреными мельницами – романтика, ищущего справедливости и закона. Но вы подпол, а такое звание заслуженно получают только непосредственные участники этой системы, чтобы не нарушать равновесие. Чем вы сейчас и занимаетесь. А белые вороны выше майора и не поднимаются – не пускают.

– Распишитесь в протоколе допроса, пожалуйста, – попросил Абрамов, потеряв к Грише весь интерес. Тополев внимательно прочитал документ и расписался в пяти местах. – С такой жизненной позицией как у вас, Григорий Викторович, вы условно-досрочно никогда не освободитесь, – заключил УСБшник. – Можете идти, вас наверняка уже местные опера заждались с отчётом о нашей встрече.

В кабинете психологической разгрузки 1-го отряда его ждали опер и Миша «Ушастый». Они сидели за столом, пили кофе и общались, как старые друзья. Гриша рассказал, что приезд УСБшника связан с арестом Шеина и его заявлением о незаконном увольнении с работы. Про вымогательство умышленно умолчал, чтобы не вызывать лишние домыслы и разговоры. Завхоз и оперативник остались довольны полученной информацией, и каждый тут же побежал докладывать выше по своей инстанции.

В праздничный день 12 июня отрядники решили сотворить режимное мероприятие для отчёта и организовали турнир по бильярду в помещении школы на 2-ом этаже над 1-ым отрядом. Дима Оглы записал Тополева в участники от барака и не ошибся. Гриша занял первое место и заработал уважение как от участников турнира, так и сотрудников администрации, победив в финале самого «Медведя» – завхоза пресс-отряда. Григорий в очередной раз поймал себя на мысли, что если бы не та сотка «Ушастому», то не учился бы он в ПТУ, не работал в клубе, не было бы к нему такого хорошего отношения со стороны отрядников и дубаков, а зная свой характер, давно бы уже схлопотал не одно взыскание, и вся его поездка сюда пошла бы коту под хвост. А так он был при ПТУ, где ему обещали выписать поощрение за отличную учёбу и окончание курса, при клубе, где он мог, официально работая, смотреть кино на большом экране с прекрасным звуком, играть в пинг-понг, заниматься на тренажёрах и слушать новости и музыку по радио, получать поощрения за проведение концертов. Нахождение в 1-ом отряде позволяло ему дружить с работниками столовой и, соответственно, получать дополнительное питание, лишнюю кружку чая, более свежий хлеб, маргарин, дополнительный сахар и даже сгущёнку. За то, что Григорий писал столовским ходатайства в суд, они кормили его жареной картошкой с луком и приносили свежий творог, сделанный из деревенского парного молока. Так что быт и досуг у него были обеспечены, а это немаловажно на зоне.

В июне очередной транш от родственников очень быстро разошёлся не совсем по назначению. «Ушастый» разрешил Грише иметь свой мобильный телефон, но только кнопочный, и за 5 тысяч рублей передал ему маленькую чёрную трубочку. Еще 3,5 тысячи ушли на оплату дополнительного питания в столовой и 800 рублей со скидкой за «сто шестую» на 3 месяца. Остальные деньги он положил на свой счёт «Зоны-телеком», однако быстро заметил, что эти деньги закончились, хотя разговаривал мало и недолго. Выяснилось, что кто-то запомнил его пин-код и пользовался карточкой без спроса, спустив за 3 дня весь его месячный лимит. Пришлось покупать новую карту. Дима Оглы за рисование стенгазеты и плакатов расплачивался с Тополевым конфетами и чаем, а «Милка» – новый дневальный 1-го отряда – даже приносил ему вкусные бутерброды из мишиных запасов за составление красивых графиков дежурств и списков с днями рождения осуждённых. То, что раньше Гриша делал всегда просто так, для души, и чтобы убить время, теперь не стесняясь, творил за натуральный расчёт.

В пятницу 10 июня Тополева вызвали в спецчасть за документами. Он надеялся, что это извещение о назначении судебного заседания по его ходатайству об УДО, но это оказались два ответа из прокуратуры. Первый о продлении срока разбирательства по его заявлению от 1 июня, а второй – сам ответ от 3-го числа того же месяца. Смысл его был в том, что раз в ИК-3 по всем бумагам никакой синагоги не было, значит, и собрание девяти евреев было незаконным. Поэтому выписанные нарушения были абсолютно правильными, а увольнение со «швейки» связано с систематическим невыполнением плана, хотя во время работы Тополева в цеху такового и не было. Конечно, он сильно расстроился и собрался было опротестовать это решение в более высокой инстанции, но вспомнил о своём договоре с Новиковым, о его ревностном отношении к жалобам вообще и отказался от этой идеи, прекрасно понимая, что потерять может гораздо больше, чем приобрести. Гриша подумал, что УСБшник, конечно же, знал о формулировках в тексте отказа прокуратуры и, скорее всего, попросил вручить эти письма только через 2 дня после его отъезда. Поэтому в Гришином дневнике появилась новая запись:

«В общем, мой план действий на ближайшее время ясен до мелочей. Если я не ухожу по УДО, подаю в августе на 80-ую (замена оставшейся неотбытой части наказания более мягким видом наказания – исправительными работами). Если и там „борода“, то уезжаю в октябре обратно на „трёшку“. Там подаю в декабре снова на УДО и в марте 2017 года на 80-ую, потом в июне следующего года опять на УДО, и в октябре „по звонку“ домой. 6-ое октября как раз пятница — освобождаться милое дело: все выходные впереди. Сидеть гораздо легче, когда у тебя есть подробный план действий, относительно недалёкий срок и обустроенность в плане быта и досуга».

Ваньку Балабошина неожиданно вывезли из зоны 15 июня. Его по дружбе предупредили за сутки нарядчики под страхом расправы со стороны администрации. Иван, конечно, очень хотел остаться на «семёрке», но оспаривать приказ начальника уже не успевал, да и не хотел подставлять коллег. Все, естественно, понимали, что этот отъезд связан с его длинным языком. Балабошин любил поразмышлять вслух на тему несправедливости и нарушений законов в ЛИУ-7. Его даже вызывал к себе на разговор Ашурков – начальник колонии – и просил прекратить вести дезорганизующую коллектив деятельность, но Ваня, видимо, выводов из этой беседы не сделал. Даже Новиков с главным отрядником Карпиком не смогли ему помочь.

20 июня ко дню выпускного в школе работники клуба подготовили праздничный концерт, который, естественно, вёл Григорий. Николай Степанов своим шикарным оперным баритоном исполнил несколько собственных песен под гитару, а Тополев спел «Берёзы» и «Журавлиную песню», после которой даже прослезились взрослые дамы, а также прочитал стихи Асадова «Как много тех, с кем можно лечь в постель». Зал был в восторге и долго хлопал всем участникам. Учительницы пообещали ходатайствовать перед руководством колонии о поощрениях. Правда, Новиков, как главный по культурно-воспитательной работе, был, как всегда, не всем доволен.

– Дмитрий, почему вы не обеспечили женщин цветами? – возмущённо спрашивал Новиков. – Это вам минус! А у вас, Григорий, как я посмотрю, вдруг неожиданно талант прорезался? Что это у вас за бирка такая на груди не по уставу?!

– Алексей Владимирович, какую дали бирку при заезде, такую и пришил, – пояснил Гриша, при этом сильно держа Оглы за руку и сдерживая его гневный порыв ответить тоже.

– Интересно, как ему видится вопрос с цветами?! – возмутился Дима, когда Новиков ушёл. – Тут на зоне цветочного магазина нет, а рвать с клумбы… он же первый мне взыскание за это и выпишет. Козёл он всё-таки! Умеет хорошее настроение испортить…

В этот день Гриша наблюдал интересную картину, как «Ушастый» и «Удав» у нарядчиков изучали карточки приехавших новым этапом. Торги за вновь прибывших начинались между завхозами заранее. Оплатой могло быть что угодно: например, за перевод к себе электрика из 4-го отряда Миша отдал аквариумного сомика, а за «обиженного» завхоз 8-го предлагал 5 кустов роз. Тополев представил, какая битва была за него, когда он приехал.

За более чем 2 месяца пребывания на «семёрке» Гриша выучил зону, как свои пять пальцев, и не мог не упомянуть о ней в своём дневнике.

«Если начинать движение от входного шлюза с воли, то справа вход в помещения комнат длительных свиданий, а слева – в короткие свидания и получение передач и посылок, там же проходил личный досмотр приезжающих родственников и гостей. Прямо – выход из шлюза и дальше путанными коридорами открытого лабиринта из локалок к вахте. По дороге дверь налево на ЕПКТ (Барак Единого камерного пространства для самых отмороженных), направо — в ШИЗО. Небольшое административное здание вахты из шести кабинетов, двух «стаканов» и дежурки, напротив которой выход в промзону с двумя рамками контроля. Две комнаты оперов, служба безопасности, заместители начальника и спецчасть. При выходе в зону открывался чудный вид. Много зелени, деревьев – в основном ели лет по 40. Футбольное поле, где-то 70% от настоящего. Прямо корпус столовой, правее – двухэтажная медсанчасть, большая, как районная больница, далее идут 2 двухэтажных барака и в конце торцом стоит банно-прачечный комбинат с кочегаркой в тыльной стороне. Напротив двух бараков 5-го и 7-го отрядов через дорогу 9-ая рота, так здесь называют пресс-отряд, за ней ближе к входу барак 3-го и 4-го отрядов и барак 6-го отряда углом к футбольному полю за его дальними от входа воротами. Вдоль всей стены 6-го под крышей была надпись: «Главное не то, что человек о себе говорит или думает, а то, что он делает». По правому краю поля здание 10-го отряда. Храм и клуб располагались под одной крышей, но разделялись стеной. По фасаду красивая мозаика высотой 5 метров. Клуб пристроен к трехэтажному зданию, которое расположено за ним. Первый этаж – это 1-ый отряд с большой зелёной от деревьев «локалкой». На втором этаже школа и бильярдная, а на третьем — комната удалённой связи с судом, кабинеты психолога и отрядников. К внутреннему углу клуба пристроена металлическая лестница из железных прутьев, ведущая к крыше здания. На втором произвольном этаже по этой лестнице сидели нарядчики, а на третьем был запасной вход в клуб и радиорубка. За храмом здание 8-го отряда, за ним СУС и напротив него карантин. Между карантином и кочегаркой маленький домик за колючей проволокой. Сейчас он пустует, а раньше в нём жили все «обиженные» зоны.

В каждом бараке живут осуждённые, распределённые по трудоустройству. Барак хозобслуги и завхозов – 1-ый отряд, швеи живут в третьем, пятом и шестом, четвертый – инвалидный (для тех, кто не может работать по состоянию здоровья или возрастным ограничениям), восьмой – слесарка, гараж, теплицы, стройбригада, десятый барак для работников цеха пластиковых окон и девятая рота – экспериментально-исправительно-фильтрационный барак.

«Промка» состоит из основного здания в 3 этажа, где первые два – это «швейка» и третий ПТУ. Больше половины здания обветшало и непригодно для работ. Стены и потолок разрушены. Вместо кирпичной кладки металлические листы для кровли. Там расположили свинарник. Отдельно стоящий барак в один этаж – столярка. В дальнем от входа углу «промки» здание с цехом по производству пластиковых окон. За ним теплицы. Всё свободное пространство в колонии используется под огороды для столовой. Теплицы отделены от ЕПКТ высоким забором с колючей проволокой. С левого края основного полуразрушенного здания «промки» расположились гаражи автосервиса, где можно ремонтировать автомобили. Один из бизнесов зэков совместно с ментами —найти в интернете убитую тачку, купить её, вложить денег в ремонт и запчасти и потом продать, как почти новую.

Любимое издевательство местных дубаков – растяжка «паучок». Это когда зэка ставят лицом к стенке в позе морской звезды на 3—5 часов, и каждый проходящий мимо дубак бьёт его резиновой дубинкой куда придется, чаще всего «по седлу». Либо растяжка, либо ШИЗО. Растяжка без последующего выговора, поэтому никто не ропщет и не жалуется – все хотят на УДО или 80-ую. Жаловаться начинают только после отъезда из ЛИУ-7, но круговая порука во ФСИН сглаживает углы и устраняет остроту заявлений формальными отписками или уговорами забрать жалобу».

Юра Ездоков был довольно долго закрыт для общения после случившегося с ним, но в Грише он увидел именно того, с кем ему захотелось первым поговорить, излить душу и спросить совета. И он рассказал свою историю.

– Когда я был ещё совсем молодым, на даче с друзьями выпили и пошли гулять. До нас вдруг докопался пьяный в хлам мужик. Ну, мы поматерились друг на друга и разошлись. Но мужик, видимо, разобиделся на нас, догнал и набросился с ножом. Одному порезал жопу, а мне воткнул нож в живот с проворотиком. Как я выжил, даже себе не представляю. Три сложнейших операции, огромная потеря крови. Врачи говорили родителям, что я не жилец. Но я выкарабкался, вышел из больницы, и тут меня арестовывают по 111-ой статье (нанесение тяжких телесных повреждений). Оказалось, что кто-то из его друзей, увидев, что пьяный бык совсем распоясался и крошит ножом всех подряд, ударил того поленом по башке. Этот пьяница оказался заместителем начальника местного РУВД249. Когда он пришёл в себя, то развернул всё дело так, что ему вменили самооборону, а нам — уголовную статью. Как будто мы на него напали, избили его до полусмерти, а он только оборонялся. Мне, как самому пострадавшему, дали 4 года, а остальным по 7—8. Отсидел, вышел по УДО, завёл семью, родилась дочка. Открыл своё дело – сеть точек по ремонту обуви в Брянске. Крышу от успехов свернуло. Выпил на работе, захотелось продажной любви, поехал в ночной клуб, познакомился с охранником, сняли двух девиц, приехали к нему в один из магазинов «Секонд-хенд», которые он охранял. Выпили, закусили, я вышел в туалет, вернулся, а охранника нет. Пошёл его искать и в коридоре чудом, краем глаза заметил его, прячущегося за дверью с железной палкой в руках. У нас завязалась драка. Девчонки оказались сообщницами охранника и уже успели набрать несколько сумок добра. Одна из них стукнула меня бутылкой по голове. Я вырубился. Жители квартиры над магазином услышали крики и звуки борьбы и вызвали наряд полиции. Приехали менты. Меня отправили в больницу, а этих отпустили. Когда я выписался и пришёл в отделение давать показания, следак заявил мне, что те ребята заплатили, и к ним претензий и вопросов нет, а с меня двадцаточка и тоже вопросов не будет. Так мне обидно стало. Я отказался и стал добиваться справедливости. Ну не может же снаряд в одну воронку дважды попадать, подумал я. Первый раз не повезло, второй раз-то точно я прав, и правда на моей стороне. Меня арестовали как рецидивиста ввиду старой судимости. 4 заседания мирового суда, хотя в 99 случаях из 100 назначают только одно. Даже старый судебный пристав, который поначалу говорил, что, мол, все вы тут не виноватые, после приговора поменял своё мнение и сказал, что не меня должны были судить, а их. В общем, новый срок 4 года, развод, потеря бизнеса. Выхожу по УДО. И теперь уже по новой 5,5 особого режима по той же 111-ой статье. Но в этот раз уже за дело. Справедливо осудили. Я избил своего соседа у себя дома во время пьянки за то, что он неуважительно вёл себя со своей женой. Сперва сидел в ИК-8, рядом с твоей «трёшкой», а потом приехал сюда на «семёрку» за УДО. Меня как инвалида распределили в 4-ый отряд. На еженедельном обходе лагеря руководством колонии я спросил Ашуркова про свои деньги на ларёк. Их тогда уже больше месяца не зачисляли на мой лицевой счёт. «Хозяйка» обвёл меня пристальным взглядом и вместо ответа на мой вопрос сделал мне замечание за обрезанные носки ботинок. Сказал, что может наказать меня за порчу казённого имущества. Я ответил, что на улице жара, и в этих ботинках ходить уже невыносимо, а положенные мне сандалии на складе не выдали. Тогда Ашурков предложил мне купить сандалии в ларьке, а я напомнил ему, как на «восьмёрке» уже писал подобную жалобу, и директора ларька уволили после этого. Что по закону сперва администрация должна предоставить сандалии бесплатно, и только потом торговать ими в ларьке. После такого выступления меня в тот же день перевели в 9-ый отряд, а там 7 качков вместе с завхозом отметелили меня перед отбоем до потери сознания, а затем сбросили с лестницы вниз. Все в отряде, даже те, кто работал в ночную смену на «промке», по требованию опера написали, что лично видели, как я упал с лестницы сам, чем и нанёс себе тяжкие увечья – рассечение брови, подбитый глаз и выбитые зубы. После медсанчасти меня перевели к вам в 1-ый отряд. На вахте пригрозили пальчиком и сказали, чтобы больше никогда не жаловался. Я подал ходатайство в суд на перережим в колонию-поселение. На комиссии меня все поддержали единогласно, а на суде прокурор сказал, что администрация меня не поддерживает…, обманули, получается…

– Так, может, тебе обратно вернуться на «восьмёрку», или боишься, что там ещё хуже будет? – спросил Гриша.

– В отличие от Тёмы меня в ИК-8 ждут как родного, я там был на хорошем счету, только там с условно-досрочным совсем кисло. Мало кого отпускают. Потому сюда и приехал.

– А что с Тёмой не так? – поинтересовался Тополев.

Артём Корнилов недавно распределился в их отряд и с разрешения Ашуркова закупал оптом коробки с сигаретами в Казахстане и продавал их в розницу зэкам дешевле, чем в ларьке. Большую часть прибыли он отдавал «Ушастому», а тот делился с Новиковым.

– Артём на «восьмёрке» кинул одного авторитетного зэка на 900 тысяч рублей по этим сигаретам и сбежал сюда на «семёрку», а теперь боится, что его отправят обратно. Там его ждут с нетерпением, и он это прекрасно знает. Поэтому из страха стал шнырём у «Ушастого» и «Удава», отдал им больше половины украденного, кормит их и поит, снабжает сигаретами, терпит и трясётся, не ропщет и ни на что не жалуется, стоит на растяжке на вахте и вскакивает с места при первом крике дневального: «Отряд, внимание!»

Серёга Недосекин вышел на работу в радиорубку на место Вани Балабошина. Электрик от бога. Мужик с золотыми руками. Мог починить или спаять всё, что угодно, а силу тока измерял подушечками пальцев. Именно его выкупил в 4-ом отряде Ушастый за аквариумного сомика. Ему было уже под полтинник. Невысокий, коренастый, заметно хромающий на правую ногу, с густыми седыми волосами и морщинистым загорелым лицом. Видимо, у него были большие проблемы с голосовыми связками – он говорил очень хриплым голосом и исключительно негромко. Его история была удивительной и поучительной с одной стороны и нелепой с другой. Как он сам говорил, «сижу я за две фляги из-под масла».

Вернулся Недосекин в прошлом году в свою деревню из республики Коми, где отсидел последний срок и освободился по УДО. Стал жить с одной бабёнкой гражданским браком. Как-то взял у неё из сарая две алюминиевых фляги и отнес на маслобойню, чтобы налили масла. За день до этого разругался со своей разлюбезной и поэтому ушёл жить к сестре в другую деревню. Жена как-то увидела проходившего мимо участкового и попросила того передать Серёге, чтобы тот вернул ей поскорее фляги. Она, конечно, больше хотела вернуть самого Недосекина, чем эти дурацкие ёмкости, но как причину для шага навстречу в их конфликте выбрала именно их. Участковый, возьми, да и скажи ей: «А ты заявление на него напиши о краже, тогда он как миленький к тебе вернётся вместе с флягами!». Она, будучи бабой не шибко образованной и умной, взяла и написала. После этого и пошло-поехало. Фляги с маслобойни изъяли, Серёгу под арест, как нарушившего условия УДО. Хозяйка опомнилась, пришла в полицию заявление забирать, а нельзя по закону. На суде даже говорила, что ничего у неё не крали, что претензий к нему не имеет, что сама, мол, попросила Недосекина отнести их на маслобойню. Не тут-то было, суд признал её показания неправдивыми и данными с целью освободить подсудимого от законного наказания и принял во внимание её первичные показания, где она утверждала, что он их украл. И уехал Сергей на 2 года и 8 месяцев в колонию строго режима, причём из них 2 года 3 месяца и 18 дней – возврат неотсиженного по УДО от первого срока. После этого Недосекин решил после освобождения уехать навсегда из Тамбовской области с её 100%-ой раскрываемостью.

Вообще многие возвращаются в колонии, не доходив до конца условно-досрочного или ограничения свободы, не потому что умышленно нарушают или совершают новые преступления, хотя и таких хватает, но из-за грубых подстав со стороны правоохранительных органов. Самая распространенная – это дать согласие при первом визите после освобождения к куратору из исполнительной системы не ходить еженедельно к нему для отметки, а звонить или отправлять СМС. Несколько недель или даже месяцев это работает, а потом вдруг приходят и сообщают, что из-за регулярных нарушений дисциплины в виде неявок в инспекцию гражданин отправляется обратно на зону досиживать полный срок. Вторая в процентном соотношении подстава – это плохо работающий браслет на ноге, который вешают для контроля нахождения подопечного. Ты сидишь дома после 10 часов вечера, а тебе с утра звонок в дверь и взыскание за отсутствие по месту прописки в ночное время. А дальше, либо бабки плати за снятие выговора, либо обратно в лагерь. И проверять тебя может кто угодно, вплоть до вневедомственной охраны. И у всех «палки» за выполнение плана. Человек поехал в колонию, а им премия. Всё просто и справедливо.

Валентин устроил в своей каптёрке в ПТУ общественную приёмную для Гриши, к которому со всего лагеря стекались зэки с просьбами помочь снизить срок или правильно написать ходатайство в суд о досрочном освобождении. Тополев никому не отказывал, тем более, что материал для работы был уникальный. Если бы он был юристом по образованию, то легко мог бы написать кандидатскую или докторскую по теме «современная репрессивная система в России». Он просил так называемых клиентов приносить все бумаги по их делу, какие только у них были, чтобы иметь полную картину и найти нужную зацепку для судов высшей инстанции. Как-то к нему пришёл молодой парнишка, который только заехал на «семёрку». Он с первых же дней начал бороться за свою свободу, так и не приняв вынесенный ему приговор. Он принёс целый ворох документов, который Григорий изучал почти неделю, но без личного визита клиента и его подробного рассказа о случившемся не обходилось никогда.

– Это уже мой второй срок, – начал рассказ Пётр. – Первый был по 228-ой части 2. Кстати, освобождался я тоже отсюда, с «семёрки», в 2013 году. Дали мне тогда 5 лет.

– Так много, потому что вину не признал? – перебил вопросом Гриша. – Обычно просто 3 дают.

– Конечно, не признал! – нервно отреагировал Петя. – Они меня на дискотеке повязали в Тамбовском клубе. Там в этот вечер ГНКашники250тоже гуляли, и один из них начал приставать к моей девушке. Причём я один раз сказал «не надо», второй, ну, а когда он руки начал распускать, то я не выдержал и съездил ему по морде. Остальные накинулись на меня, скрутили, отвезли в отдел и по дороге подкинули пакетик с белым веществом. Я боролся с этим произволом, как мог, но меня никто даже не слушал. В итоге – 5 лет общего режима.

– Судя по твоим бумагам, ты до Верховного суда дошел?!

– Да! Только в Москве и разобрались с моим делом. Приговор, конечно же, не отменили, но скинули мне полтора года, и я практически сразу освободился. Это просто взбесило моего «крёстного» из ГНК, и когда он меня, якобы, случайно встретил на улице, заявил, что посадит меня снова. Не прошло и недели, иду я домой с работы, меня подлавливают во дворе три здоровенных мужика – как потом выяснилось местные опера – и избивают до потери сознания. Очнулся я в Тамбовском отделе полиции на стуле с наручниками за спиной. Входят понятые и в их присутствии у меня из кармана куртки достают пакетик с наркотой. Меня снова сажаютв СИЗО. Я уже умудрённый опытом оттуда пишу ходатайство о проведении экспертизы пакетика на наличие моих отпечатков пальцев и на биологический материал, а также прошу сделать смывы с моих рук. Мне отказ. Я требую вызвать на полиграф меня и оперов. Снова отказ. Через 2 месяца везут в суд на «продлёнку». Судья видит полное бездействие следствия и, видимо, понимая надуманность обвинения, отпускает меня на подписку о невыезде, отказав в продлении ареста. Я иду на место моего избиения, нахожу камеры, свидетелей своего похищения, но об этом узнают ГНКашники, и рождается новое уголовное дело против меня по 228-ой статье части 3. Якобы я продавал наркоту. На основании показаний единственного свидетеля, который утверждал, что купил у меня наркотики, без материалов ОРМ251, без выписок о телефонных звонках свидетелю, которых, естественно, и быть не могло, без предоставления каких-либо доказательств нашей с ним связи или хотя бы знакомства, без обычных в таком деле меченных купюр – в общем ничего… Через 9 дней после моего освобождения из суда меня снова закрывают. Записи с видеокамер пропадают, найденных мной свидетелей не вызывают. В итоге новый срок – 9 лет строгого режима.

– Я вижу, в Тамбовский областной суд ты уже подавал жалобу?

– В Тамбове решить это дело будет нереально! Здесь 100%-ая раскрываемость и полный симбиоз судебной системы и полиции. Они все друг друга знают и покрывают грешки своих. Я только на Москву надеюсь. Если и там отказ будет, то тогда всё… жить не за чем. Эти гады как будто специально доводят народ до бунта. Они что, не понимают, что своей палочной системой и безнаказанностью настраивают людей против всей государственной власти в целом?! Я если выйду отсюда, то смогу пойти только в бандиты. На работу меня уже не возьмёт никто с двумя-то судимостями, жену себе я тоже нормальную не смогу отыскать, кредит в банке на своё дело не выдадут – остаётся убивать и грабить. А что? Жить как-то надо?

Григорий написал для него большую исчерпывающую жалобу в Верховный суд с описанием множества фактов нарушений и несостыковок. Привёл примеры аналогичных дел, найденных в интернете, решения по которым главный судебный орган страны изменил или отменил. Пётр переписал все 25 листов своим почерком и отправил закрытым письмом. Как потом узнал Гриша, это письмо так и не покинуло пределов ЛИУ-7, а Петю досрочно перевели в другую колонию.

Прошёл год с момента приезда Тополева из московского СИЗО в место отбывания наказания, как ему в первый раз выписали поощрение. Расписался он за него 13 июля 2016 года. У него было целых два ходатайства – от руководителя ПТУ за отличную учёбу и от директора школы за проведение праздничного концерта в честь дня выпускника. Помимо этого, «Ушастый» пролоббировал его интересы своим рапортом об отличной работе в бараке и сподвиг на такой же рапорт отрядника. Несмотря на все эти рапорты и ходатайства, замполит Новиков не сразу согласился подписывать Гришино поощрение. Тут, конечно же, сыграл роль авторитет Миши.

На 21 июля назначили заседание суда по ходатайству Тополева об УДО – это через 75 дней после отправки конверта по почте, а учитывая его возврат из-за отсутствия на нём марок, то и вовсе через 98 дней. Судья Лосев, как называли его местные «мистер нет», был самым плохим для отбывающих наказание. Процент его положительных решений был близок к нулю. Даже нарядчиков – элиту активистов «семёрки» – за неделю до Гришиного суда он прокатил «по бороде» и отказал им в поселении. Шансов у Григория на положительный исход его дела было мало.

В клубе к Грише тоже приходили за юридической помощью, но намного реже, чем на «промке». Дима Оглы не любил посторонних, но в этот раз сам привёл к Тополеву клиента. Им оказался дневальный православного храма по кличке «Батюшка».

– Помоги ему, пожалуйста, Гриш, – попросил Оглы. – Витя человек божий, сам попросить стесняется. Если нужна оплата какая-то, я за него заплачу.

– Соседям помочь всегда рад, тем более «Батюшке», – ответил Григорий. – Помолишься за меня, Виктор, и вся оплата.

– Помолюсь! Обязательно помолюсь, – пообещал Витя и перекрестился.

– Что там у тебя? Давай сюда свои бумаги, – попросил Тополев и взял пакет с документами. – О, родное Тушинское ППС252?! – радостно прокомментировал Гриша, начав изучать приговор Виктора. – Рассказывай, как дело было. Мне это важно слышать перед тем, как начну в твоих бумагах копаться.

– Конечно, я понимаю, – ответил «Батюшка» и начал свой рассказ. – Я работал в Москве в похоронном агентстве для животных экспедитором. В мою повседневную работу входило забирать трупы домашних питомцев у хозяев и на нашем фирменном катафалке отвозить их на захоронение. И вот однажды мне позвонил мой школьный товарищ и попросил срочно приехать на улицу Свободы, 52. Он сказал, что его задержала полиция и ему позарез нужна моя помощь. Мы вместе с напарником приехали на адрес, где нас и задержал ППС. Обыскали нас и фургон, но ничего не нашли. Тогда нас с напарником рассадили в разные полицейские машины и стали возить по Тушино, уговаривая взять на себя 228-ую часть 2. Я их ещё спросил, а что это такое, они рассмеялись и ответили, что ничего страшного, максимум условка. Я отказался. Как потом выяснилось, напарник тоже. Тогда нас привезли в какой-то спальный район к трансформаторной будке. Дождавшись оперов, сотрудников с Петровки с видеокамерой и понятых, открыли дверь этой будки и обнаружили там на столе весы и несколько пакетиков спайса. Нам с напарником положили в задние карманы брюк по 4 пакета того же спайса и проинструктировали, что, когда будут снимать на камеру и у нас достанут из карманов дурь, подтвердить, что это наше. Мы согласились, но когда включили запись, то закричали, не сговариваясь, что нам подбросили и что мы тут ни при чём. Конечно, тут же получили сильно по морде. В отделе нас приковали наручниками к батарее и посадили на пол в комнате оперов. Мой школьный друг потом, как выяснилось, провёл ночь с комфортом на диване. Когда его с наркотиками поймали, то полицейские сказали, что либо он им как минимум двоих сдаст вместо себя, либо сам пойдёт по этапу. Утром, когда он меня увидел, сказал: «Прости меня! Не хочу садиться в тюрьму, я там уже был». В Тушинском суде «цирк» продолжился. Полицейские путались в показаниях, понятые заявляли, что когда их завели в будку, там уже всё было разложено, как будто на показ. Смывы с рук не дали для следствия положительных результатов, отпечатков наших пальцев ни на пакетиках, ни в будке не обнаружили, мы с напарником сразу взяли 51-ую статью253. Зато по НТВ254 уже показали сюжет, как два злодея на ритуальном катафалке развозят наркотики по Москве, хотя следствием в последующем это не подтвердилось. Школьного друга моего на суде даже не было, а нам дали по 10 лет строгого режима по 5 части статьи 228.1 через тридцатую, как незаконченное преступление.

– Скажи мне, пожалуйста, Виктор, а когда тебе твой друг детства звонил, ты о чём думал? – строго, но с уважением спросил Гриша. – Он у тебя помощи попросил? А как ты ему хотел помочь? У тебя что, в полиции друзья есть?

– Нет, – понурив голову, отвечал «Батюшка».

– Для чего ты вообще туда поехал? У тебя деньги большие с собой были на взятку, чтобы его выкупить или у тебя папа депутат?

– Не знаю, – поразмыслив после недлинной паузы, ответил Витя. – Подумал, узнаю, что с ним случилось и чем смогу, помогу.

– Понятно, – пессимистично отреагировал Тополев. – Ответь мне, а ты в религию ударился тут, на зоне, или на свободе тоже… ну, там все посты соблюдал, молился и причащался?

– Я с 10 лет в храм хожу. Как родители погибли и меня бабушка к себе забрала, так и молиться стал. Клиенты, у которых животные «уходили на радугу», часто именно меня заказывали, потому что я божий человек и их питомцев с трепетной душой и любовью земле предавал.

– Ладно, Витя, иди к себе в храм, а я с твоими бумагами посижу разберусь, авось, чего и получится по твоему делу улучшить.

– Я за нас молиться буду! – пообещал Виктор и ушёл.

21 июля состоялся Гришин суд по УДО. В помещении школы на 3-ем этаже было две комнаты для видеоконференции. Одна с Кирсановским районным судом, а вторая – с Тамбовским областным. Во второй с самого утра распинался и громко что-то требовал главный скряга «семёрки» Игорь Дубов. Он постоянно писал жалобы и требования в разные инстанции, а потом долго, часами разъяснялся с судьями по видеоконференции. Его бы давно отправили с «семёрки» обратно по месту отбывания наказания, но он как раз лечился от алкоголизма в исправительном учреждении. Его показывали всем проверяющим и комиссиям как идеальный образец алкозависимого, поэтому и терпели его склочный характер. В первую комнату видеосвязи стояла целая очередь из 8 человек. Все были записаны к судье Лосеву. Кто по 79-ой статье (Условно-досрочное освобождение), кто по 80-ой (замена неотбытой части наказания на более мягкое наказание). Отрядник первого Сергей Дмитриевич Кожаринов в этот день был дежурным офицером по школе и руководил процессом и очерёдностью. Перед началом судебных заседаний предложил устроить тотализатор на результаты. Гришу он сразу огорчил коэффициентом один к восьми, «Шкета» – завхоза столовой – приравнял один к двум, а молодого парнишку по лёгкой наркоманской статье обрадовал цифрой 1.3. У него не было ни одного взыскания, пять поощрений, зелёная бирка (облегчённые условия содержания) и положительная характеристика администрации колонии.

Первым пошёл «Шкет». Даже при закрытой в комнату двери всё было отчетливо слышно. Судья поносил его на чём стоял белый свет: «Вы сидите с 1998 года, на свободе задерживаетесь не больше полугода, вас отпускают по УДО, вы обратно заезжаете. Получается, что только в тюрьме вы и ведёте себя хорошо!». «Шкет» попросил поверить ему в последний раз и отпустить, что окончательно осознал и больше никогда не будет. Но Лосев не унимался и полоскал его ещё долго. Все ожидающие в коридоре знали, что «Шкет» заплатил немалые деньги за свое УДО и, даже несмотря на это, стали верить, что судья его не отпустит. Но вдруг всё переменилось, Лосев резко смягчился, спросил мнение прокурора и представителя администрации и, получив от них одобрение, отпустил «Шкета» гадить свою жизнь дальше. Вечером, когда Гриша обсуждал с «Ушастым» результаты этого суда, услышал следующее: «Я даже не хочу говорить про Шкета. Сейчас он за 2—3 месяца прогуляет все свои нажитые на столовских продуктах деньги и снова заедет на зону».

Григорий был вторым. Маленькая комнатка с синими стенами, решетчатым «стаканом» для зэков и надписью под потолком «ЛИУ-7». В железном шкафу напротив скамейки для отбывающего наказание стоял телевизор и видеокамера с колонками. Гриша увидел себя в маленьком окошечке в телевизоре, стоящим за решеткой. Большую часть картинки занимал зал суда. За трибуной сидел Лосев, слева от него за столом представитель колонии Новиков и бесплатный положниковый адвокат, справа секретарь судебного заседания и прокурор. Судья попросил Тополева представиться и, когда услышал статью 159, обрадовано вскрикнул.

– О-о-о-о! Элита преступного мира пожаловала!

– У меня через тридцатую255! – пошутил в ответ Григорий.

– Элита через тридцатую?! Это что-то новенькое! – весело отреагировал Лосев. – Что хотите от суда?

– Хочу освободиться условно-досрочно по статье 79 УК РФ, – улыбаясь, отрапортовал Гриша.

– Мнение администрации? – спросил судья и демонстративно повернулся к замполиту.

– Сидит меньше полугода, лечение не закончил, охарактеризовать не можем. Есть нарушения, – отчитался Новиков.

– Что же вы с нарушениями пишите на УДО? – спросил судья.

– Я понимаю, Ваша честь, что шансов у меня мало, но если бы я не написал ходатайство, то жена бы меня убила! Ей с тремя детьми, один из которых инвалид, очень тяжело, поэтому и требует, чтобы я поскорее возвращался, – только что придумал Тополев.

– А вы-то сами что? Хотите домой?

– Конечно, хочу, Ваша честь! Без меня и детям плохо, и жене невыносимо, а самое главное, ребёнок-инвалид неполноценно лечится.

– Может быть, отложите свое ходатайство на будущее, когда у вас не будет текущих взысканий и хотя бы одно поощрение? – проникшись к Григорию, спросил Лосев.

– У меня есть уже одно поощрение! – с гордостью отметил Тополев.

– Я его пока не вижу в вашем деле, – произнес судья, пролистав несколько страниц в папке. – Что скажет адвокат?

– Надо отпустить, Ваша честь, – дежурно ответил взрослый мужичонка.

– Прокурор?! – перевел взгляд судья.

– Я, конечно же, против! Человек не исправился, одни взыскания, нет положительной динамики.

– Григорий Викторович, не могу вас отпустить! – подытожил Лосев. – Если бы я отпускал с нарушениями, вы первая кандидатура, но это не так. Так что посидите ещё немного. Вам понятно мое решение? Можете обжаловать его в Тамбовском областном суде.

– Спасибо большое, Ваша честь! И дай Бог вам здоровья. До свидания, – сказал Григорий и вышел.

К ужину стало известно, что из 8 человек Лосев отпустил только двоих. Милый молодой мальчик без нарушений не прошёл. Как сказали, Лосев очень не любит отпускать наркоманов. Гришу во всей этой истории с судом очень порадовал Новиков, который несмотря на непростой характер и отрицательное мнение обо всём и обо всех, говорил, кажется, о нём мягко и доброжелательно. Он тешил себя мыслью о том, что осенью, когда сгорят все его взыскания и появятся обещанные поощрения, тогда точно уйдёт домой досрочно.

Вечером Гриша созвонился с Переверзевым. Тот рассказал, что его затаскал на допросы УСБшник из управы, что Тополева очень ждут Шеин и Феруз и что ему лучше не возвращаться на «трёшку», где к нему много вопросов. Посетовал, что отряд вырос до почти 150 человек. Поведал, что теперь у них по УДО уходят только за очень большие деньги. Так, например, Гришин соэтапник Артём Степаньянц заплатил за положительное решение суда 2 миллиона рублей. В конце разговора договорились быть на связи и попрощались.

Раз в год в каждом лагере устраивают день открытых дверей. В это время, по идее, могут приехать все желающие: родственники и знакомые отбывающих наказание и увидеть воочию, как сидит их близкий. Это особо важное мероприятие, к которому начинают готовиться загодя, чтобы, не дай Бог, не упасть в грязь лицом. Приводят в порядок строения, освежая краску, затем ремонтируют помещения, а ближе к дате проводят и ландшафтные работы. С контингентом гостей тоже работают заранее. Дабы не приглашать кого попало во избежание ненужных казусов, сперва среди осужденных выбирают наиболее лояльных, а затем с ними проводят разъяснительную работу и дают связаться по телефону с родными, чтобы по громкой связи в присутствии сотрудника колонии дать подробные инструкции родственникам. Так было и на «семёрке». К 30 июля зона была вычищена до блеска, лужи разогнаны метлами и подсушены ветошью, 9-ый пресс-отряд изолирован в своем локальном пространстве с жёстким указанием всем не высовывать оттуда носа. Естественно, работникам клуба была поставлена задача провести концерт для гостей и родственников осуждённых.

Четыре женщины приехали к двум пацанам – две мамки, сестра и тётка. Их водили по лагерю в сопровождении шести сотрудников администрации и четырёх старших офицеров из управления. Выглядело это всё, конечно, комично. Им показали 1-ый отряд – самый отремонтированный, храм, баню, медсанчасть, столовую и в конце экскурсии привели в клуб. Перед самим мероприятием начальник отрядников Карпик приказал Оглы принести из школы парту и два стула, вазу для цветов и найти, где хочешь,2 бутылки минеральной воды с газом и 2 без газа. Димка, как обычно, ворчал: «Где я вам всё это возьму? Как будто я могу пойти в магазин и купить всё, что вам надо?!», но всё равно принёс. Клубные были как никогда хороши, и концерт зрителям понравился. Гриша спел жалостливую песню «Голуби летят над нашей зоной» – женщины всплакнули, а Новиков с балкона помахал ему грозно кулаком.

В первых числах августа Григорий решил отправить закрытым письмом ходатайство в суд о замене неотбытой части наказания на обязательные работы. Отдал через знакомого нарядчика Андрюшу напрямую в спецчасть. Девушка – работник администрации – спросила Андрея, не страшно ли отправлять закрытое письмо. Он передал Тополеву её опасения, но тот не придал этим словам должного значения. Буквально через час Гришу вызвал к себе Карпик, выложил на стол заклеенный конверт и спросил, что в нём находится. Григорий, не раздумывая, взял свою корреспонденцию, оторвал клейкую часть и достал содержимое.

– Это ходатайство в суд по 80-ой, – пояснил он.

– Это неправильно! – взволнованно отреагировал начальник ОВР (Отдела воспитательной работы). – Все ходатайства, жалобы и прочие письма в государственные органы надо передавать в открытом виде через начальника отряда!

– Но это противоречит закону! Вы меня толкаете на преступление? – игриво и как бы шутя, спросил Гриша.

– Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю! – злобно ответил Карпик. – Сперва надо пройти комиссию лагеря и только потом, если тебя поддержали, отправлять письмо в суд. Я предлагаю тебе сначала написать заявление на имя начальника ЛИУ-7.

– Так у нас ближайшая комиссия состоится только в октябре! – недовольно продолжил отстаивать свою позицию Григорий. – Пока то, да сё, я на суд попаду в лучшем случае в декабре, а у меня к этому времени уже почти срок подачи на УДО подойдёт. Поэтому разрешите всё-таки по 80-ой сейчас попробовать, а если не выйдет, то сразу же подамся на комиссию?!

– Нет, так нельзя! – жёстко отрезал отрядник.

– Я подумаю, – несогласным тоном, нараспев ответил Тополев. – Разрешите идти?!

В отряде обработка продолжилась. Первым делом к себе на разговор пригласил отрядник Кожаринов и стал расспрашивать, что, да как, да почему. Потом тихо сказал, что если Гриша не пойдёт на комиссию, то его 100% не поддержат на суде, не дадут поощрение и даже могут взыскание влудить.

– Мой тебе совет: подожди до октября, и на первую же комиссию я тебя лично отведу за руку. К тому времени уже поощрение будет выписано, а то и не одно!

Григорий согласился с таким аргументом и пообещал сегодня же принести заявление на комиссию. После отрядника для закрепления результата был подослан «Ушастый», который сперва напомнил Грише об их уговоре по поводу отправки внешних писем, а затем в красках описал процесс принятия решений в лагере.

– Ты пойми, если ты пойдёшь на суд напрямую без их комиссии, и, не дай Бог, тебя ещё и отпустят, то все так же, как ты наплюют на мусоров и побегут закрытые письма в суды строчить, а это никому не выгодно. Поэтому поверь мне, они всё сделают, только чтобы ты не прошёл суд без их благословения, – пояснил Миша. – Есть принятая последовательность. Ты подаёшь в открытом конверте отряднику свое ходатайство в суд со всеми полагающимися по закону документами – копией приговора, решениями судов высших инстанций и так далее, отрядник даёт свое заключение. Для того чтобы оно было положительным, отрядника надо подмаслить – либо ремонт забабахать, либо денег дать, либо услугу какую. Затем бумаги идут Карпику – начальнику ОВР. Он с заключением твоего отрядника идёт к Новикову и доказывает ему, что ты достоин. Новикова тоже хорошо бы подмазать, чтобы на суде сюрпризов не было. Ну, а если Новиков дал добро, то, считай, УДО у тебя в кармане.

– Я тебя понял, Миш, и сколько по кругу получается стоимость подмасливания, так, чтобы с гарантией?

– Для тебя со скидкой 70 тысяч. Все деньги сразу не надо. Поэтапно. Гарантирую, что в декабре, перед Новым годом будешь дома.

– Немного, – раздумывая, подчеркнул Гриша. – Я подумаю. С родными посоветуюсь. Сам понимаешь, вопрос серьёзный.

– Думай, конечно! Но письмо закрытое не отправляй. Договорились?

– Да, я уже Кожаринову пообещал сегодня отдать весь пакет документов для комиссии, так и сделаю.

– Вот и отлично! Ты тогда думай, но не затягивай, сам понимаешь, список желающих уйти немаленький, а количество положительных решений в суде ограничено.

Вечером Гриша созвонился с Ларисой и подробно передал разговоры с отрядниками и «Ушастым». Она сразу же заявила, что денег у неё нет, и напомнила, что близится время возврата 90 тысяч Алладину. Что тот уже звонил несколько раз и напоминал о долге.

– Ларис, я честно тебе скажу, я очень надеялся, что смогу взять денег у тётки с отчимом, но Наташа сразу заняла оборонительную позицию и заявила, что свободных средств у неё нет, и больше чем на 13 тысяч в месяц я рассчитывать не могу. Одноклассникам своим я тоже звонил, но никто зэку помогать не хочет из-за малой перспективы получения долга обратно. 20 тысяч в июле и августе от родственников я сэкономил – они у тебя на карте, поэтому остаётся ещё 70. У меня есть идея попросить деньги у моей двоюродной сестры Ани Караваевой. Как-никак родная кровь. Может быть, поможет.

– Пришли номер её СМСкой. Я с ней свяжусь, – скептически отреагировала Лариса. – А по поводу 70 тысяч за УДО, я даже не знаю, где эти деньги брать. У меня богатых родственников, как у тебя, нет.

На следующий день Чувилёва по телефону поведала, что созвонилась с Аней и всё передала той, как велел Гриша, но та отказала, зато с удовольствием согласилась поехать вместе с Ларисой 18 августа на короткое свидание с братом. В этот же день к Олегу Березину – «семейнику» и близкому товарищу Гриши – собирались на длительное свидание его родители. Лариса договорилась поехать на поезде из Москвы вместе с ними, а потом взять такси от станции до лагеря. Это выходило и дешевле, и безопаснее.

На «семёрке» для тех, кто мог себе это материально позволить, было принято отдавать стирать постельное бельё «обиженным». Они хорошо кипятили и отбеливали в больших баках простыни и пододеяльники, а наволочки вообще доводили до снежной белизны. Потом развешивали отстиранное на длинных бельевых верёвках на заднем дворе барака, и к вечеру ты уже заправлял одеяло и подушку в чистейшее и пахнущее свежим сосновым лесом бельё. В 1-ом отряде за стирку отвечал «обиженный» Вадик. Он был малообразованным деревенским парнем, который, оказывается, плохо читал и практически не умел писать. Гриша в свободное от работы время натаскивал его по букварю и частенько в разговоре с ним старался внедрять новые, редкие для его слуха слова.

– Вадим, я хочу ангажировать вас на завтра на стирку моего белья. Вы как к этому относитесь? – спросил как-то Гриша.

– Что сделать? – переспросил взволнованный Вадик.

– Постирать, – начал Тополев.

– Нет, до этого?! – прервал его «обиженный».

– Ангажировать, – повторил Григорий.

– В жопу не дам! – твёрдо ответил Вадим и покраснел.

Вообще над Вадиком много кто любил пошутить, тем более, что он сам всегда давал для этого повод. Например, однажды он, стирая простынь Димы Оглы, решил поинтересоваться у цыгана по поводу разных заговоров, талисманов и прочей хиромантии.

– Дима, скажи, пожалуйста, а можно сделать так, чтобы деньги всегда водились? – на полном серьёзе спросил Вадик.

– Конечно, можно! – очень важно и показательно надменно начал рассказывать свой рецепт счастья Оглы. – Надо ночью поймать летучую мышь. Убить её под утро с первыми лучами солнца обязательно монеткой. Высушить в тёмном-тёмном сарае. Натереть ею доллары и носить их всегда с собой, тогда деньги будут водиться точно.

– А евро? – переспросил зачарованный Вадик.

– Что евро?

– А евро можно натереть?

– Можно! – недолго подумав, так же пафосно ответил Дима.

– А можно сделать так, чтобы менты никогда не ловили и не цеплялись? – продолжал любопытствовать «обиженный», мешая бельё палкой в баке.

– Конечно! Но для этого надо в лес идти, – сказал цыган и многозначительно замолчал.

– Ну! А что в лесу-то делать надо? – нетерпеливо продолжил нагнетать Вадик.

– Надо найти ужа. Ужа знаешь? – продолжил Оглы.

– Змея такая! – обрадовавшись, что знает ответ, отреагировал Вадим.

– Молодец! Дальше нужно дождаться, чтобы уж напал на лягушку, и в этот момент кончиком палочки из ясеня ударить его по голове и отогнать от жертвы. Потом эту палочку носить всегда с собой и никогда ни один мусор не пристанет!

– Во как?! А у тебя такая палочка есть? – восторженно поинтересовался «обиженный».

– Была… потерял за день до ареста, – ответил Дима и чуть не рассмеялся.

– О-о-о-о! Да, да! Серьёзная вещь, должно быть, – резюмировал Вадик.

18 августа Лариса приехала к Грише на свидание одна. Сестра Тополева, к сожалению, не смогла посетить его по семейным обстоятельствам. Как и планировали, Чувилёва ехала в одном купе с родителями Олега, и к 9 утра они уже были у ворот зоны. Но в этот день на приёмке проходило всё очень долго, поэтому Лариса зашла в зал коротких свиданок только в 3 часа дня сильно взвинченной и злой, но, увидев Гришу, оттаяла и смягчилась. Болтали 2,5 часа обо всём на свете. Лариса в самом начале сообщила, что нашла деньги и закрыла вопрос с Алладином. Тот был счастлив и благодарил её, признавшись, что был уверен в невозврате долга. На вопрос Григория, где она взяла такую сумму, она многозначительно улыбнулась и пообещала как-нибудь рассказать позднее. Наталья Ивановна – главная по свиданкам и передачкам – как всегда, активно принимала участие в беседе, то и дело вставляя свои комментарии, задавала вопросы и сообщая свои соображения по текущим темам разговора. В конце встречи она отличилась своим коронным тестом, который любила задавать всем гостям.

– А вот если вас посадят, – обратилась она к Ларисе, – он-то к вам ездить на свидания будет?

– А почему меня, собственно, должны посадить? – удивлённо посмотрев на сотрудницу колонии, переспросила Чувилёва.

Григорий быстро вмешался в разговор и ответил, что, во-первых, её не посадят, а, во-вторых, конечно, будет ездить, а сам подумал, что они с Ларисой одни из немногих, кто действительно поедут на край света за любимым человеком, преданным другом или родственником. Будут ездить по тюрьмам и зонам, отдавать последнее, переживать и помогать всем, чем только возможно. Он тут же вспомнил, как на вечере встреч одноклассников от Лены Шелюжко узнал о том, что их бывшую старосту класса Машу Смирнову посадили за убийство мужа, и она, несчастная, вот уже несколько лет отбывает наказание на строгой зоне. Гриша тогда через знакомых в милиции нашел адрес лагеря, где она сидела, и каждые 3 месяца отправлял ей посылки с продуктами в течение почти 2 лет. Потом неожиданно получил письмо из колонии от Маши Смирновой, которая созналась, что она не его одноклассница, что ей очень стыдно в этом признаваться, но скоро она выходит по УДО, поэтому больше посылки отправлять не надо.

Это была уже их четвёртая встреча в неволе – 2 на «тройке» и 2 на «семёрке». После первой Лариса плакала и жалела Гришу, после второй грустила, после третьей много говорила о том, как она мечтает, чтобы его выпустили поскорее. В этот раз Гриша увидел уставшую, заметно постаревшую за последнее время женщину. Уставшую от одиночества, от своих неурядиц на работе, проблем с ремонтом дома, с деньгами, а самое главное, как ему показалось, уставшую от его существования в её жизни. Он для неё был как чемодан без ручки – нести тяжело и выбрасывать жалко. Он вдруг осознал, что это их последняя встреча в зоне. Если его до конца года не отпустят, то и последняя в жизни. Больше она не вынесет и не вытерпит. В очередной раз у них зашёл разговор о его бывшем друге Валере Смирнове. Она рассказала, что с его слов, его кинули Антон Животков с Сергеем Гнедковым на большие деньги – не расплатились по выполненной работе, не платят зарплату и что он подумывает уходить от них. Спрашивал, не освободился ли Тополев по УДО, звонит ей или нет. Доложил Ларисе, что рассказал Наташе и Оксане – Гришиной тёте и бывшей жене – о Ларисе и её визитах в колонию. Те сделали вывод, что она из тех девиц, которые ездят на свиданки, чтобы забеременеть и потом претендовать на наследство. Это, естественно, дико обидело Чувилёву, и объяснения Григория, что это всё происки интригана Валерусика – его гнилая тема – мало её успокоили. Прощались сдержанно и быстро, а вечером она прислала всего лишь СМС, что у неё все в порядке и она уже в поезде по дороге в Москву.

Обиженный Федя «Уголёк» звонил с «тройки». Рассказал, что всё очень изменилось в худшую сторону. Все «локалки» теперь закрыты, как на «семёрке», оперов и заместителя начальника по тылу, отвечавшего за столовую, уволили, «ног», чтобы занести в лагерь хоть что-нибудь, нет. Переверзев сидит в отряде безработным. С поощрениями совсем туго. Деньги вернуть Грише пока не может, но как освободится, то сразу всё вернёт.

26 августа в ЛИУ-7 приехал уполномоченный по правам человека по Тамбовской области. Дима Оглы попросил Григория сходить вместо него и задать правозащитнику какой-нибудь вопрос. Самому Диме это поручение дал Карпик, но у опытного сидельца Оглы не было вопросов, зато была прекрасная чуйка. У Гриши же, наоборот, всегда были вопросы от неудобных до скандально вопиющих и полное отсутствие предчувствий. Оглы отвел его к вахте, где их уже дожидались двое осуждённых. Первый – Андрей Мещеряков – нарядчик. Они вместе с Григорием были единственными с высшим образованием в 1-ом отряде и должны были задать очень правильные вопросы. Третьим был кривенький зэк из 5-го барака, явно пришедший с заявлениями и жалобами. Карпик распределил очередность захода. Гриша оказался последним в этой троице. Когда он остался один рядом со зданием вахты, к нему вышел лично начальник колонии Ашурков и поинтересовался, какой у него вопрос к уполномоченному. К тому моменту мозг Тополева выдал только одно решение: вопрос о его незаконном взыскании на «трёшке» за синагогу, о чём он и сообщил Алексею Юрьевичу.

– Не надо таких вопросов! – строго сказал начальник. – Ты что, еврей?!

– Я гражданин Израиля! – гордо ответил Гриша.

– Тогда спроси его, можешь ли ты отбывать наказание в Израиле, – настоятельно посоветовал Ашурков.

Вскоре настала и Гришина очередь. Он прошёл насквозь всего административного корпуса мимо напуганных и взъерошенных сотрудников администрации. В знакомом до боли кабинете, где Тополева 3 месяца назад допрашивал УСБшник, на этом же месте сидел маленький седой мужчина предпенсионного возраста. Рядом с ним молодой парнишка, видимо, его помощник. Вместе с Григорием в кабинет уполномоченного по правам человека попросился зайти подполковник из Тамбовского управления ФСИН. Тополев узнал его – он приходил к ним в клуб с обыском в мае. Григорий представился с порога, как положено заключенному. Омбудсмен записал данные в тетрадь.

– А мы с вами раньше не встречались? Фамилия мне ваша очень знакома, – спросил он.

– Нет, не встречались! В ИК-3 меня к вам не пустили, а фамилия просто известная. Дедушка был ученым и министром тяжелого машиностроения в СССР.

– Понятно, – очень вежливо и спокойно начал общение уполномоченный. – А вы, извините, почему зашли? – обратился он к подполковнику. – У нас конфиденциальная беседа!

– Мне разрешил Григорий Викторович, – апеллировал к Тополеву ФСИНовец.

– Это правда? – спросил бодрый худой мужичок у Гриши.

– Да, я не возражаю против присутствия сотрудника управления при нашей беседе. Мне нечего скрывать и бояться. Я свои вопросы задам вам и в его присутствии так же, как и без него.

– Хорошо. Вы можете присесть, – обратился уполномоченный к обоим вошедшим. – Так в чём же ваш вопрос?

– Скажите, пожалуйста, вот я гражданин не только Российской Федерации, но и других государств, – Григорий решил по договорённости с начальником задать первым его вопрос, ответ на который он и сам очень хорошо знал. – Могу ли я отбывать наказание в этих странах, и что для этого нужно сделать?

Правовед закипел и заёрзал. Вопрос для него оказался неудобным, но он попытался не ударить в грязь лицом и не подавать вида, что не очень информирован в данном вопросе. И начал рассказывать о межгосударственных отношениях и договорах, о соблюдении прав человека в других странах и закончил словами: «да, можете!». Грише стало его жаль в преддверии второго вопроса, и он не стал вдаваться с ним в полемику, что в первую очередь он гражданин России и, значит, отбывать наказание может только на территории РФ.

– И второй вопрос, – быстро продолжил Тополев, слегка покосившись в сторону подполковника и подумав про себя, как он там, готов ли к следующей теме, – в третьей колонии я и ещё один гражданин Израиля совместно с отбывающими там наказание евреями написали заявление о создании синагоги. Эту идею подхватили сотрудники администрации ИК-3 и выделили нам комнату в клубе, где согласно утверждённому списку в шаббат разрешили встречаться и читать Тору, а также совершать религиозные обряды. И вот в первую же нашу встречу в колонию приехал Балакшин Дмитрий Сергеевич с проверкой и пришёл к нам на обряд. На столе стояла кастрюля с хлебом, яйцами и курицей – едой, которую освятил избранный нами раввин Иосиф Кикозашвили. Балакшин, как оказалось, не был в курсе, по какому поводу мы тут встречаемся, сфотографировал нас всех и выгнал вон из молельной комнаты. После этого я единственный, кто получил взыскание за употребление пищи в неположенном месте, и нам запретили синагогу. Вопросы: почему взыскание получил только я, несмотря на статью Уголовно-исполнительного кодекса, что все осуждённые должны быть равноправны? Почему нас разогнали и запретили синагогу в принципе? И что надо делать осуждённому, чтобы открыть молельную комнату другой религиозной конфессии, кроме православной?

Подполковник тут же начал защищать своих и объяснять, что взыскание наложено верно, что прокуратура уже во всём разобралась, и этот вопрос больше не подлежит обсуждению. И что нечего было есть в неположенном месте.

– Вы хотите, чтобы взыскания получили и остальные участники вашей встречи, или что? – спросил омбудсмен Гришу.

– Я хочу, чтобы соблюдались мои права и хочу справедливого к себе отношения, – спокойно ответил Тополев и посмотрел пристально на управского.

Подполковник, стараясь не смотреть на Григория, попытался перевести разговор в плоскость разбирательства, что надо делать осуждённым, чтобы открыть религиозную комнату в колонии. За это сразу же зацепился уполномоченный и начал объяснять, что нужно написать заявление на имя начальника колонии, объяснить, какие именно обряды будут проходить и, если будет отказ, то тогда вызывать его с общественно-наблюдательной комиссией. Они приедут и разберутся, обоснованно отказали или нет. Тополев поблагодарил всех присутствующих за исчерпывающие ответы и удалился.

– Показуха во всем, даже в правах человека! – сказал он Диме Оглы, выйдя с вахты на улицу.

Завхоз медсанчасти, как только закончил ремонт вверенного ему здания за свои кровные, тут же ушёл по УДО. Разговор Гриши с «Ушастым» по поводу оплаты 70 тысяч за поддержку лагеря на комиссии и в суде закончился отказом Тополева платить и угрозой Миши, что тот сильно пожалеет об этом и очень скоро. Виталик Яркин – второй нарядчик – рассказал по секрету Грише, что «Ушастый» сам находится в разработке у ментов по вымогательству в зоне и очень скоро может покинуть этот лагерь. Что с него так же вымогали деньги, но он не дал.

Тополев решил попасть на приём к начальнику колонии Ашуркову, чтобы получить от него добро на отправку закрытого письма с ходатайством о замене неотбытой части наказания более мягким видом по статье 80 УК РФ и подал соответствующее заявление через дежурного на вахте. Через 2 дня по совету Димы Оглы, чтобы не подставлять Карпика, Григорий обратился с вопросом к начальнику ОВР – поставил его в известность, что хочет пойти к «Хозяйке» с соответствующей просьбой. Карпик долго отговаривал его, ссылаясь на неписанные правила, что в этой колонии так не делается и не принято, что надо идти только по согласованному маршруту через комиссию, и что без поддержки колонии никто не пройдёт суд.

На следующее утро после рокового разговора с «Ушастым» о 70 тысячах Григорий, как обычно, лежал поверх заправленной постели и отдыхал перед проверкой. Ему это было дозволено с самого начала пребывания в отряде, и эта опция входила в пакет услуг, приобретённый им у завхоза за 100 тысяч рублей. Миша Федорин, он же «Ушастый», спал, как правило, до 8 утра, и это прекрасное солнечное утро было не исключением. Его шконка располагалась через одну от Гришиной, и когда он открыл глаза и увидел лежащего подчинённого, то, конечно же, не смог не отреагировать.

– Джордж, ты что, спишь?!

– Нет, я не сплю, – ответил Тополев.

– Ты что? Это как-то неправильно лежать после подъёма?! – заспанным голосом канючил завхоз.

– Согласен, Миша. Это очень неправильно! – ответил Григорий и продолжил лежать дальше. Полежав ещё пару минут, потянулся несколько раз, показательно громко зевнул и встал. Было понятно, что обещанное завхозом «скоро» уже наступило.

На следующий день Гриша и Олег Березин после завтрака пришли на кормокухню перекусить творогом со сгущёнкой, полученными в столовой от баландера за 3 пачки сигарет. Ночной дневальный Игорёк, выполняя приказ «Ушастого», попросил их покинуть помещение и закрыл дверь на замок. Гриша взял тарелку с едой и пошёл в ПВРку, чтобы доесть свою порцию там. Тут же прибежал «Жиробас» – Тёма Кантор – «шестёрка» Федорина и едким вопросиком продолжил начатое Игорьком.

– Может быть, тебе ещё стол сюда принести, чтобы ты мог поесть?!

– Зачем? – делая вид, что не понимает сути вопроса, переспросил Григорий.

– Затем, что есть тут нельзя! – очень строго и даже жёстко ответил Артем.

– Тогда откройте кормокухню, я там поем, – спокойно и с чувством собственного достоинства сказал Гриша.

– В столовой надо есть. А кормокухня работает строго в отведённые часы, поэтому сейчас закрыта, – очень громко, чтобы все слышали, произнёс«Жиробас», направляясь к выходу из ПВРки с чувством выполненного долга.

– Во-первых, я буду есть там, где посчитаю нужным, а во-вторых, кормокухня с 6:20 до 7:20 должна быть открыта, если уж ты заговорил о законе и правилах внутреннего распорядка.

Эта фраза заставила Тёму остановиться и закипеть, как чайник со свистком. Он глубоко и часто дышал, а из ноздрей доносился весёлый звук тихого свиста. На лбу выступила испарина, а щёки покрылись красными пятнами.

– Пойдём и посмотрим на расписание работы кормокухни! Пойдем! – ещё сильнее засвистел чайник «Жиробаса».

Быстрым шагом они дошли до двери в помещение отрядной столовой, где висела табличка с расписанием работы и чёрным по белому было напечатано: «Время посещения с 6:20 до 7:20».

– Хорошо, – заскрипел выкипевший по дороге Артём и открыл замок. – Хочешь по правилам, давай по правилам, – и ушёл. Дойдя до коридора, он громко выкрикнул: «Уборка! Все на улицу!»

Гриша продолжал сидеть на кормокухне и есть творог со смешанными чувствами. С одной стороны он победил, с другой – он понимал, что это месть «Ушастого», и она только начинается, и следует ждать следующего удара. Творог уже не лез в горло. Снова зашел Игорёк и спокойным тоном передал требование властей: «Как доешь, выходи на улицу. Идёт уборка помещения».

– Значит, мыть полы или мести веником он меня заставить не решился, – подумал Гриша. – Это уже хорошо. Он не дурак и прекрасно понимает, что тогда я уже сам перейду в атаку, и плохо от этого будет нам обоим, а он этого явно не хочет. Значит, будет гадить исподтишка и не воткрытую. Побздехивает меня всё-таки. Это чудненько. Ну что же, к этому я готов.

В этот же день, в пятницу 2 сентября, Тополева вызвал к себе начальник колонии Ашурков по заявлению о приёме по личным вопросам. Звонок с вахты и крик дневального: «Тополев к начальнику!» прогремел в отряде, как гром среди ясного неба. Весь актив барака напрягся и с подозрением уставился на Гришу. Даже «Ушастый» вышел из своей каморки посмотреть на происходящее. Григорий быстрым шагом дошёл до вахты и представился дежурному помощнику, тот, не дослушав доклад, махнул рукой и сказал: «Иди, тебя уже ждут!». Постучав в кабинет и дождавшись разрешения войти, Тополев открыл дверь и, снимая феску, зашёл. Ашурков сидел во главе большого Т-образного стола и читал лежавшие перед ним бумаги. Гриша поздоровался.

– Чего хочешь? – начал без прелюдий он.

– Хочу получить ваше разрешение отправить ходатайство в суд закрытым письмом, – чётко и основательно доложил Григорий.

– Почему закрытым? – удивился начальник и оторвался от чтения.

– Потому что у меня есть внутренняя уверенность, что колония меня не поддержит, и поэтому именно сейчас хочу отправить своё письмо, чтобы не терять время, а то скоро моё так называемое лечение закончится, и вы отправите меня обратно в ИК-3. А там по 80-ой статье не отпускают совсем.

– Отправляй! Это твоё право, тебе никто не мешает, – великодушно разрешил Ашурков.

– В том-то и дело, что я отправляю, а мне сперва Новиков, а потом Карпик вернули письмо и сказали, что только через комиссию.

– Правильно сказали. Если отправишь закрытым письмом, то мы тебя сразу же и переведём обратно в твою колонию третью, а ходатайство твоё суд автоматически переведет в Рассказово. А если через комиссию, то у тебя хотя бы какие-то шансы будут. У тебя взыскания есть?

– Да, три с централа и одно с «тройки». В ближайшие дни все погаснут автоматически, так как я год без взысканий отходил.

– А поощрения?

– Одно пока. У вас в июле получил за концерты и отличное окончание ПТУ.

– Вот видишь, значит, колония тебя не поддержит. Должно быть на одно поощрение больше, чем взысканий. Но если ты обратишься к адвокату и заплатишь ему, ну, скажем, тысяч 70, то шансы у тебя станут неплохими. При этом ты больше не влипнешь в какую-нибудь историю и не схлопочешь взыскание.

– Сам не влипну, Алексей Юрьевич, только если особо сердобольные не помогут.

– Ну, вот тогда через отрядника выходи на комиссию и жди суда. Пройдёшь – поедешь домой, не пройдёшь – досидишь до звонка и тоже домой. Срок у тебя небольшой, ждать недолго осталось.

– А можно, если я не пройду, обратно на «трёшку» уехать?

– Тебе что, плохо у нас сидится? Тебя что-то не устраивает?

– Мне здесь очень хорошо, и всё устраивает, но кажется, я не всех устраиваю. Вот, например,«адвоката» вашего, что мне ту же сумму озвучил за свободу до конца года, точно перестал устраивать.

– Закрой-ка поплотнее дверь! – приказным тоном попросил Ашурков. Гриша подошел к выходу и прикрыл вторую дверь кабинета. – Давай поговорим, – предложил начальник и улыбнулся. – Ты сам откуда?

– Из Москвы, – ответил Тополев и тоже смягчился.

– А кто у тебя в семье еврей? Ты извини, что спрашиваю. Я про тебя слыхом не слыхивал, пока не узнал, что у меня в лагере сидит гражданин Израиля.

– Бабушка по маминой линии еврейка.

– А тебя к нам с «тройки» из-за Шеина прислали? Ты знаешь, что его уволили и посадили?

– Нет, не слышал об этом, – соврал Гриша. – А за что?

– Не знаю, – тоже обманул Ашурков. – Но думаю, ты тоже к этому руку приложил. У вас с ним были денежные отношения? Ты, случаем, не тот самый мошенник, которого с УДО обратно на «трёшку» вернули?!

– Нет. Я ещё никогда не освобождался. Вы, наверное, имеете ввиду Диму Улицкого. Это он с Шеиным активно сотрудничал, но его после перережима в колонию-поселение отправили, а потом с полпути вернули обратно из-за протеста со стороны его потерпевших, – показал свою полную информированность в делах Григорий.

– Понятно. Ладно, Тополев, иди в отряд, – скомандовал вдруг резко погрустневший начальник.

– Так как мне поступить с письмом? Как скажете, так и сделаю!

– Я записал уже в ежедневник дать команду твоему отряднику вывести тебя на комиссию в ближайшее время. Если не пройдёшь суд и захочешь уехать, придёшь снова ко мне.

– Договорились, Алексей Юрьевич. Спасибо вам большое и до свидания.

В субботу история с выходом на улицу во время уборки и закрытие кормокухни повторилась снова. Дима Оглы предположил, что скоро Гришу будут бить соотрядники за неудобства, вынужденные терпеть из-за его демарша. Олег и Валентин поддержали Тополева, а Николай Степанов – постоянный Гришин партнёр по нардам и творчеству в клубе – вообще выразил во всеуслышание своё мнение, которое боялись высказать остальные, что всё происходящее связано с отказом Григория платить «Ушастому».

Завхоз 1-го не унимался и продвигал свой план мести. 9 сентября нарядчикам позвонил опер Вася – извечный любитель на халяву пожрать у Миши в кабинете – и очень интересовался Тополевым. Где он работает, и когда у него подходит к концу лечение. Федорин тоже заходил к ним и под предлогом того, что Тополев подал документы на комиссию на 23 сентября, вызнавал его подробные данные. Они, естественно, по дружбе передали всё Грише. Валентин прокомментировал эту информацию не иначе как подготовкой к досрочной отправке на «трёшку».

«Жиробаса» скоропостижно отправили на «восьмёрку». Даже большие деньги, уплаченные им «Ушастому» и ментам из прибыли за торговлю казахстанскими сигаретами, не помогли ему задержаться в ЛИУ-7 подольше. Он несколько раз убегал на вахту к операм с просьбами оставить его, валялся в ногах у Ашуркова – всё бесполезно. Когда он шёл из отряда на этап, ноги его тряслись и подкашивались, а лицо стало тёмно-землистого цвета. Как рассказывал потом Грише Руличев, сидевший в то время в ИК-8, Артёма уже в карантине отдубасили блатные так, что его на носилках увезли в больницу 1-ой колонии в Тамбов и больше на «восьмёрку» не возвращали.

Григорий продолжал писать зэкам ходатайства и жалобы. Это уже стало частью его досуга. Потешных историй в документах его клиентов было предостаточно. Так, например, работая над УДО одного «обиженного» и прочитав его приговор, он долго смеялся до слёз. Первые два эпизода по его делу ещё заслуживали уважения, но другие три вызывали гомерический хохот. Кража телефона у соседа во время совместной пьянки была первой статьёй в деле. Серёжа, так его звали, приехал со своей сожительницей в гости в другую деревню к её друзьям. Там они выпили как следует, сходили в баню, и тут ему вдруг потребовалось позвонить. Он попросил мобильник у хозяев дома и вышел с ним во двор. А когда вернулся, хозяева спали крепким пьяным сном. Он решил продолжить веселье и предложил сожительнице поехать на машине домой. Телефон он, естественно, забыл отдать, положив в карман своей куртки. Во дворе они увидели белую козу. Сожительница подбежала к ней с криками: «Как же я мечтала о такой в своём хозяйстве!», но, не поймав животное, упала и заплакала. Сергей, как джентльмен, поднял девушку на руки и отнёс в машину. То же самое он потом проделал и с козой, только положив её в багажник. Как-никак его любимая просила, а это для него – закон. Это и стало вторым эпизодом по статье «кража». Спустя время он решил подзаработать денег в своём селе и под видом специалиста по ремонту газового оборудования пришёл в дом к двум пожилым соседкам. Убедив их, что плита не совсем хорошо работает, он разобрал её и потом целых 3 часа пытался собрать обратно. В конце концов, это у него получилось, и после всех манипуляций даже не осталось лишних деталей. Плита продолжала работать, но не так хорошо, как прежде. Он запросил за свою работу 600 рублей и потребовал у старушек немедленно выплатить их наличными. Дамы, и не просившие ничего чинить, но надо отдать им должное, с терпением и смирением наблюдавшие все 3 часа за мучениями работничка, сообщили, что сейчас денег у них нет, но с пенсии в конце месяца ему обязательно заплатят. Серёже пришлось согласиться, и он ушёл в расстроенных чувствах. Дома он накатил стакашку водки, ему на глаза попался детский пистолет племянника, и он решил взять своё силой. Вырезав в своей чёрной шапке прорези для глаз, он взял игрушечный пистолет и в той же одежде, что и ремонтировал плиту, отправился в дом к жадным старухам. Войдя в их калитку, он взорвал три пистона для обращения противника в шоковое состояние и ворвался с криками в дом.

– Гоните бабло, суки! – кричал он.

– Серёженька, что же ты делаешь? – узнав его сразу, спокойно спросили женщины.

– Гоните деньги! – немного успокоившись, но стараясь быть страшным, повторил Сергей и снял с головы маскировку – всё равно его узнали.

Одна из пенсионерок залезла под подушку на диване и достала спрятанный там конверт. Он выхватил его из рук и вышел счастливый на улицу. Дошёл до колонки, остановился и стал жадно пить воду. В этот момент из дома выбежала самая «молодая» из старушек и завопила: «Помогите! Ограбили!». Серёжа тут же вспомнил, что в этом мире, оказывается, существует полиция, о своём первом сроке за кражу трёх бутылок водки из ларька и решил вернуться к пожилым соседкам, чтобы вернуть похищенное, выкинув по дороге игрушечный пистолет в ручей. Вынув из конверта 100 рублей за работу с плитой, он отдал злополучный конверт с оставшимися там 2900. За эту сотню затем ему и присудили третий эпизод– то есть за мошенничество в особо малом размере. Вернувшись домой с бутылкой водки, приобретённой на эти 100 рублей, он выпил её и решил, что всё-таки недополучил свои деньги за проделанный титанический труд. И вспомнил, что до сих пор не восстановил свой паспорт, для чего надо было ехать в райцентр, а на всё это нужны деньги. Снова собравшись, взял ту же шапку с прорезями, одел ту же одежду, взял ножик, с которым частенько ходил по грибы и пошёл… по тому же адресу. На этот раз без взрывов петард. Он просто вошёл в дом и снова закричал.

– Гоните бабло, суки! Зарежу!

– Серёженька, что же ты делаешь? – спросили снова старушки и полезли опять под ту же подушку.

Он снова снял маску (всё равно его узнали), дождался выемки конверта, открыл его и пересчитал деньги. Там было 1900 рублей.

– Куда штуку дели, гадины?! – закричал он.

– Так соседка в долг приходила взять до получки. Хочешь, пойдём к ней заберём? – предложили хитрые женщины.

– Нет. Не пойду! Будете должны! – утвердительно произнёс Сергей и ушёл.

В магазине он купил колбасы и водки, а на следующий день поехал в райцентр и сделал паспорт. Самое смешное, что никто не собирался писать на него заявление. Все понимали, что рано или поздно он одумается и отдаст награбленное, как бывало и раньше. Но в этот раз в полиции не хватало «палок» для закрытия квартальной отчётности, и они, узнав от участкового о проделках Серёжи, уговорили потерпевших написать заявления под предлогом, что так он быстрее отдаст телефон и козу, а также 2000 рублей. Телефон, правда, он продал за полтысячи в городе, а 2000 потратил до копейки, но зато коза беззаботно паслась в огороде сожительницы и отказа ни в чём не знала. Получив в дополнение к тем трём эпизодам ещё два за разбой (он же два раза приходил к соседкам), Серёжа «загрузился» в суде на 8,5 лет строго режима, а полицейские получили благодарности и премии. И все остались довольны, даже коза.

В середине сентября во время очередного обхода руководства по зоне 9 человек из 10-го отряда спросили у начальника, почему в лечебно-исправительной колонии их совсем не лечат. Ашурков ответил, что в его лагере главное лечение – это трудотерапия, и тут же распорядился, чтобы сегодня же всех любопытных перевели в 9-ый пресс-отряд на лечение.

«Ушастый» и «Удав» вели себя как сибариты. Одни осуждённые бесплатно стирали их бельё и заправляли постели, другие подогревали воду для умывания и мытья, третьи приносили бритву и зубную щётку из тумбочки, проветривали постель после сна. Дневальные готовили еду, наливали чай и кофе, опустошали пепельницы в кабинете и бегали по многочисленным заданиям. Остальные жители отряда просто заискивающе приветствовали каждый раз и желали здоровья после чихания. Шныри подавали вечером им кушать к телевизору и массировали плечи и шею по первому требованию. Смотрелось, конечно, всё это отвратительно и прискорбно. Люди прекрасно понимали, что их судьба отчасти зависит от этих упырей, поэтому позволяли издеваться над собой и терпели, как могли, только бы поскорее выйти на свободу. А эти двое прекрасно пользовались своей маленькой властью и получали максимум удовольствия от унижения окружающих.

В конце сентября в 1-ый отряд из СУСа перевели Андрюху Шишкина по кличке «Джем». Он отсидел год в специальных условиях содержания, а до этого несколько лет в БУРе (Бараке усиленного режима) и ЕПКТ (Едином пространстве камерного типа). Был смотрящим, положенцем зоны, вёл воровской образ жизни и на свободе, и в тюрьме, и вдруг в 36 лет одумался и решил завязать. Его тело покрывали тюремные наколки, а на плече красовался воровской погон. За долгие годы, проведённые в неволе, его мышление, настроенное на воровской лад, с трудом принимало красную зону с её беспределом и козлячьими порядками. Но «Джем» окончательно решил изменить образ жизни, поэтому первым делом записался в ПТУ, чтобы получить хоть какое-то образование помимо его 8 классов школы, и даже подумывал о поощрениях и УДО. Прошлое, естественно, не отпускало его, и он частенько рассказывал свободным ушам истории про воров, положенцев и о тюремной жизни, сравнивал лагеря, в которых ему довелось побывать, и сидельцев, с которыми он соприкасался по жизни.

– Всё и везде сводится к одному – к бабкам! – как-то заключил Шишкин. – В СУСе и под крышей в основном все живут за счёт телефонных разводов, причём на высшем уровне. К примеру, звоню в магазин «Евросеть» и представляюсь генералом МВД. До этого залезаю на сайт этого ведомства и беру реальные данные одного из руководителей для пущей правдивости. Говорю, что хочу заказать 10 дорогих сотовых телефонов и с пяток планшетов для членов московской комиссии, которая именно сегодня приезжает в наш город с проверкой. Прошу привезти всё это к зданию МВД в Тамбове и перезвонить мне. Привозят, перезванивают. Я отвечаю, что сейчас секретарша закажет курьеру пропуск, а пока пусть он передаст пакет с подарками моему водителю. В этот момент к сотруднику «Евросети» из дорогого «Мерседеса» выходит мужчина в костюме, представляется водителем генерала такого-то, забирает пакет и уезжает. А курьер продолжает стоять у здания и ждать, когда же ему спустят пропуск, чтобы подняться в приёмную и получить деньги за товар. Водителя «мерина»256 я заранее нанял по телефону в агентстве проката дорогих иномарок и использовал его в тёмную, рассказав историю про генерала и дорогих подарках и о том, что надо подъехать к зданию МВД и забрать пакет, отвезти его по другому адресу, где к нему подойдёт паренёк и заберет пакет. Этот паренёк со всем товаром растворяется и в тот же день, пока руководство «Евросети» не очухалось и не пошло писать заяву в полицию, реализует дорогущую технику с дисконтом в другом регионе.

– Ну и сколько с такой операции перепадало лично тебе? – поинтересовался любопытный Григорий.

– Не меньше 300 тысяч получал! – ответил Джем, давая понять собеседнику, что эта сумма для него не самая крупная. – Сам знаешь, на такие деньги можно отлично существовать какое-то время на нарах, а потом придумываешь новую историю и новый «развод». Много денег делали через левые объявления на «АВИТО», через сайты знакомств, «Одноклассники» и «ВКонтакте».

– Девок разводили на любовь, что ли? – брезгливо спросил Гриша.

– А ты не кривись, – заметив реакцию Тополева на свою последнюю фразу, порекомендовал Андрей. – Бабы сами часто виноваты. Ведут себя неправильно на этих сайтах, вот и попадаются в паутину лжи и аркан обмана. Я тебе сейчас одну вещь страшную, на твой взгляд, расскажу, но это реальный факт, проверенный мной неоднократно. Представь себе: если открыть в одной из соцсетей две странички и написать с них одной и той же девушке послания: с первой – сюси-пуси, красотка, милашка, красавица-умница, я мечтаю с тобой познакомиться, а с другой – ты клёевая сучка, так бы и вдул тебе по самые гланды и так далее, как можно грязнее и пошлее. Так вот она ответит именно второму, а не первому.

– Да ладно, не может быть! – возмутился Тополев.

– Поверь мне, не раз проверял и пользовался этим. Такие мне десятки тысяч в зону слали, лишь бы быть со мной на связи и слушать эту похабщицу почаще.

– Ну, таких разводить не жалко! – констатировал Гриша.

– Всех жалко, – грустно отметил «Джем». – Это ведь чья-то испорченная судьба, чья-то загубленная жизнь! Вот у нас в Кулеватово на строгом был случай. Начальница психологической службы сбежала от своего мужа ДПНК257 в Москву с освободившимся зэком после 10 лет брака. Тот ей на уши присел, лапши развесил, сказок порассказал и воспользовался по полной программе. Вернулась она через 3 месяца беременной от сидельца. Муж, однако, принял, но через кое-то время его пришлось уволить из колонии, потому что он не смог больше работать с осуждёнными. В каждом видел потенциальную угрозу для своей семьи. Начал унижать сидельцев, издеваться над ними и даже иногда избивал крепко, особенно москвичей. А когда её спросили, почему она так поступила, она ответила: «А что я тут вижу день ото дня?! Посёлок, зона, алкоголизм и безысходность, и никакой перспективы, так лучше уж с бывшим зэком в Москве в неизвестности, а, может быть, и в сказке, чем в вечном кошмаре тут».

Лёха Пономарь из 1-го отряда освободился по УДО во вторник, а в четверг уже был арестован за угон автомобиля. Все ждут его обратно. И так в 90% случаев на строгих и особых режимах. Они все возвращаются. С судимостью на работу неохотно берут, на свободе никто не поддерживает ни морально, ни материально, кроме дружков с зоны. Алкоголь, наркотики, новые преступления и – обратно с новым сроком и «рюкзаком»258. Даже если устроился на работу, живёшь спокойно, с бывшими осуждёнными контактов не поддерживаешь, всё равно полиция держит тебя на контроле, и любое преступление или, не дай Бог, висяк в твоём районе – ты первый кандидат на подозреваемого. И если не сможешь доказать своё алиби и невиновность в преступлении, убедить следователя или оперов, что ты не при делах, то поедешь в тюрьму за преступление, которое не совершал, чтобы висяков у полицейских не было и все «палки» были получены вместе с премиями и наградами. Презумпция виновности в действии!

Некоторые бывшие зэки специально садятся снова за не очень серьёзные преступления с небольшим сроком и едут на свои любимые зоны, например, в «семёрку», где все режимы живут под одним небом, чтобы подзаработать денег или пожить какое-то время по-человечески, в достатке и уважении. На свободе они никто и звать никак, а здесь – уважаемые завхозы, смотрящие, здесь они решают чужие судьбы, разводят на бабло, продают и покупают, питаются, как короли. Здесь от них зависит многое. Например, «Медведь», естественно, с разрешения администрации, устраивал в своём отряде центр по заработку денег для ремонтов в лагере, для наличных трат руководства ЛИУ-7, ну, и конечно же, для себя. Вымогал деньги с тех, кто был способен платить, развивал телефонное мошенничество, которое прикрывали опера, продавал должности, поощрения, положительные решения комиссий на УДО. Этим занимались все завхозы. И таких, как они, суды спокойно отпускали досрочно на волю, прекрасно понимая, что они скоро снова вернуться в лагерь и опять продолжат приносить прибыль своим хозяевам в форме сотрудников ФСИН.

Гриша, наслушавшись и насмотревшись всего в ЛИУ-7 в посёлке Полевой, написал стихотворение «Полевая семиструнка», которое даже хотел прочитать на одном из концертов, но Дима Оглы сумел его отговорить от этого неверного шага.

Постановление Кирсановского суда от 21 июля 2016 года Григорию выдали в спецчасти только лишь 10 октября. Формулировка отказа в удовлетворении его ходатайства звучала так: «В отсутствии поощрений нет возможности суду понять, исправился осуждённый или нет».

– Само по себе понятие исправления взрослого состоявшегося мужчины звучит странно, – прокомментировал «Джем» прочитанные им бумаги Гриши. – Если само уголовное наказание с последующим заточением в тюрьму для впервые осуждённого не является сверхсигналом к переосмыслению своих поступков, отношения к жизни и близким людям, то об уме этого индивидуума говорить не приходится, а дурака вылечить невозможно, и для него самое место в исправительной колонии.

– Во многих развитых странах мира первоходов выпускают из тюрьмы условно-досрочно автоматически после половины, а то и трети срока отбытия наказания, но если он оступается вторично, то к новому сроку добавляют всё, что он не отбыл по предыдущему, – сказал Тополев. – Достойное отношение к своим гражданам, даже преступившим закон. Почему в России не так? Реформа исправительной системы, да и всей полиции, напрашивается уже давно. Отмена палочной системы должна стать первым шагом, как пережиток старого режима.

– Ты знаешь, если бы я был судьёй местного суда, я бы никогда ни одного человека из ЛИУ-7 не освободил досрочно, – как-то грустно произнёс Андрей Шишкин. – Посмотри на их рожи. Это же настоящие бандюганы! Пьянь, наркоши конченные. Как выйдут, сразу продолжат колоться, бухать, насиловать и убивать. А их ведь пачками выпускают…

Как-то Григорий в обеденное время встретил в «локалке» 1-го отряда прогуливающимся дневального штрафного изолятора.

– Ты как тут? – удивился Гриша. – Ты же уходишь на работу в 4:30 и возвращаешься после 9 вечера. Уволили что ли?!

– Ты не поверишь, у нас не лагерь, а образцово-показательное учреждение. Санаторий, я бы сказал. Ни одного человека в ШИЗО нет! Меня отправили в отряд. Делать-то на работе нечего. Сказали, как кого посадим, сразу вызовем.

21 октября на утреннем шмоне в кармане Гришиного кителя нашли черновик его стихотворения «Полевая семиструнка».

– Я что тебе – брат?! – грозно спросил дежурный помощник начальника колонии Евсей, когда прочитал стих до конца. – Когда это я тебе братом стал?

– Никакой ты мне не брат! – также резко ответил Григорий. – В тюрьме старшими братьями называют воров, а на «семёрке» воров нет, вместо них ДПНК.

– Выкрутился, думаешь? – продолжил нажим Евсей. – Пойдем-ка в каптёрку, я тебе личный досмотр устрою!

Зашли в комнату для хранения вещей, и дежурный потребовал от Тополева раздеться. Пока Гриша снимал одежду, тот расспрашивал его, откуда он приехал и почему, в каком бараке сидел и цель приезда на «семёрку». Григорий коротко ответил: мол, кому надо, тот всё знает, зачем и почему. Тут Евсей увидел штаны на резинке и, назвав их маклеванными не установленного образца, приказал отдать ему. Гриша согласился с условием, что тот положит их в его вещевой мешок на складе. Тот согласился. В это утро Тополев стал не единственной жертвой шмона. У некоторых, в том числе у Олега Березина, забрали чистое постельное бельё, оставив грязное хозяйское. Потом, правда, Миша «Ушастый» сходил на вахту и забрал всё обратно кроме Гришиных штанов.

– Зэк должен страдать! – заявил, уходя Евсей. – Пусть спит на грязном и убогом! Красота и комфорт развращают.

Евсей теперь при встрече с Тополевым стал называть его поэтом, а отрядник несколько раз расспрашивал об этом стихотворении всех, кроме автора, явно пытаясь найти черновик или дневник Григория.

23 октября провели очередной концерт в клубе. На этот раз без зрителей и на камеру. Карпик объяснил, что в Москве заинтересовались работой клуба на «семёрке» и запросили видеозапись выступления. Николай Степанов старался как никогда, понимая, что это его шанс засветиться в столичном ФСИН и попасть на конкурс «Калина красная», где главным призом было УДО. Гриша спел песню «Берёзы» и прочитал своё стихотворение… о начальнике отряда, посвящённое Валере Иванову из 8-го отряда ИК-3. Начальник ОВР был очень доволен и пообещал поощрения.

24 октября всех работников клуба кроме Гриши вызвал к себе отрядник 1-го расписаться за поощрения за 3-ий квартал.

– Как и обещал «Ушастый», мне ничего не стоит ожидать в ЛИУ-7, – расстраивался Григорий при разговоре с Олегом Березиным. – Завтра больше не пойду в клуб на работу!

– Почему? – спросил с сочувствием Олег.

– А зачем?! Поощрений мне не видать, а драть горло и веселить народ с ментами за просто так я не собираюсь. Пусть сами без меня выкручиваются. Я пас. Я себя не на помойке нашел, чтобы глотать эту гадость и ещё улыбаться в ответ. Пошло оно всё… куда подальше.

После этого Дима Оглы несколько раз поинтересовался через Березина, почему Гриша перестал выходить на работу, обозвал его по-всякому за глаза, и на этом их общение прекратилось. Семейничество умерло вместе с отношениями.

В конце августа в 1-ый отряд из карантина распределился молодой паренёк из Москвы. Выглядел он зашуганным и всего боялся. Григорий сразу же взял над ним шефство, объяснил, что и как на этой зоне можно делать, а что нельзя, кого следует опасаться, а с кем вообще не надо иметь дел. Вскоре панические настроения Артура Белозёрова стали понятны – он был антидепрессантно-зависимым и без таблеток практически не мог существовать. Его уголовная статья, по которой его посадили на 3 года за приобретение сильнодействующих наркотических и психотропных средств, тоже была объяснима. Он употреблял заграничные антидепрессанты, запрещённые на территории Российской Федерации, и при покупке очередной упаковки был задержан правоохранительными органами. Никакие объяснения родителей парня, показания лечащего врача, рецепты и анамнезы не убедили следствие в правомерности его поступка и, несмотря на полное непризнание вины Артуром, дело было направлено в суд, и там, как по штампу, вынесен стандартный суровый приговор. Но поскольку парень был действительно болен, то ФСИН решил не рисковать и сразу направил его в лечебно-исправительное учреждение. Так он попал на «семёрку». Но и тут его жизнь и здоровье были в опасности. Естественно, таких лекарств, которые требовались Артуру, в местной больничке не было. Родители подсуетились, нашли разрешённый в стране аналог его таблеток, правда, не такой сильный, привезли в колонию и передали через оперов врачам. Но и этого оказалось мало. За 2 прошедших месяца медкарта Белозёрова так и не дошла из московского СИЗО в ЛИУ-7, поэтому медперсонал не смог начать выдавать ему лекарства. В конце октября состояние здоровья Артура заметно ухудшилось. У него начались панические атаки и сильнейшая депрессия. Гриша сразу распознал эти синдромы и прекрасно понимал, чем всё может закончиться. Когда-то, в конце нулевых он, будучи в Израиле, попал в психоневрологическую лечебницу в Беэр-Шеве и мог наблюдать, как местные там страдали от аналогичных заболеваний, видел весь процесс их непростого, а порой и мучительного лечения, а главное – стал свидетелем, как одного юношу не смогли вытащить из депрессивного состояния, и он умер от инсульта.

– Артур, что, тебе совсем плохо?! – спросил Гриша Белозёрова после завтрака, когда заметил, что тот даже не может подняться с кровати.

– Ничего, ничего… Сейчас немного полежу, и будет получше, – еле выдавил из себя он.

– Так, у меня есть план, который с одной стороны радикальный, а с другой – единственный, что может тебя спасти. Готов?

– Я ко всему готов, только бы стало хоть немножечко полегче, – чуть ли не плача, ответил Артур.

– Я в школе в компьютерном классе, когда устанавливал им антивирус, полазил в интернете и нашёл номер мобильного телефона Фёдорова – начальника Тамбовского УФСИН. Позвони родителям, продиктуй этот номер и попроси, чтобы они по нему позвонили и потребовали начать твоё лечение. Сможешь?

– Конечно, смогу! – почти выкрикнул Белозеров, найдя наконец в себе силы вскочить с кровати и проковылять к трубке «Зоны-телеком».

Гриша остался сидеть в спальном помещении на своей шконке, чтобы не светиться рядом с Артуром. После его последнего разговора с начальником колонии «Ушастый» перестал его задевать и требовать соблюдать режим, чем Григорий с удовольствием и пользовался. В зале у входа Белозёров активно боролся с телефонным аппаратом, чертыхался и ударял по клавишам. Вдруг стало понятно, что он дозвонился, но совсем не маме с папой.

– Алё! Александр Иванович Фёдоров?! Здравствуйте! Это Артур Белозёров вас беспокоит из ЛИУ-7… Нет, я отбываю тут наказание…. Да! У меня к вам, как к руководителю ФСИН, большая просьба. Вопрос жизни и смерти! Мне по показанию врача прописаны антидепрессанты. Я очень больной человек. У меня тяжёлая депрессия с психотическими симптомами, и если я не буду принимать каждый день свои лекарства, то я просто умру. Но мне уже больше двух месяцев в ЛИУ-7 их не выдают! Родители привезли все таблетки ещё в августе, но до сих пор до меня ничего не дошло. Помогите, пожалуйста! Мне очень плохо… Да, да, нет! Они говорят, что моя карта ещё не пришла с «Матроски»260, и поэтому не могут начать лечение. Да! Да! Анамнез мой и история болезни из московской поликлиники тоже родители привезли и передали оперативникам… Я просил даже вывезти меня в больницу в первую колонию, так как они не могут меня лечить, но мне и тут отказали. Нет! Вы что, здесь вообще никого не лечат! Я уже два месяца здесь и не видел ни разу, чтобы кого-нибудь из моего отряда хотя бы раз в медсанчасть вызвали, не говоря уже о заявленном лечении от алкоголизма и наркозависимости – этого и в помине нет! У меня, например, в приговоре суда написано, что мне полагается принудительное лечение от наркотиков, и у многих тут то же самое, так нас даже врач не осматривал ни разу, ни одной таблетки не дали…. Я что хочу?! Я требую! Чтобы вы навели порядок в вверенной вам лечебно-исправительной колонии! Чтобы мне срочно начали давать мои таблетки, а то я тут у вас кони двину, и моя мама такой крик поднимет, до Андрея Малахова261 дойдёт на телевидение, так что вам тут всем не поздоровится! Спасайте меня скорее, у меня не так много времени осталось, я вам серьёзно говорю… Да, да. Меня зовут Артур Семёнович Белозёров… Первый отряд… Девяносто четвертого года рождения… Москва…. Спасибо вам большое, Александр Иванович! А можно вам ещё моя мама позвонит?!… Спасибо большое…. До свидания!

– Ты что, самому Федорову позвонил? – спросил Гриша, прибежавший в коридор, когда услышал разговор Артура.

– Да! А что тянуть-то?! Я действительно не сегодня– завтра откинусь, мне терять нечего.

– И что он тебе ответил?! – чуть ли не засмеявшись от курьёзности ситуации и нестандартного решения его подопечного, полюбопытствовал Григорий.

– Он меня внимательно выслушал, записал мои данные, сказал, что как раз у него в кабинете находится мой начальник колонии Ашурков с докладом, и он всё выяснит и накажет виновных. Чтобы я не волновался и разрешил моей маме тоже ему позвонить на этот номер.

– Так, звони срочно маме, пока нам телефон не отрубили из-за тебя, и диктуй номер, только предупреди её, что этот номер сотового телефона Ашуркова она сама нашла в интернете и тебе дала, понял?! А то мы тут все под такой замес попадём, мало не покажется.

Артур успел позвонить родителям и передать всё, что требовалось, пока с вахты в отряд бежали, как спринтеры, опера и дубаки. Скандал получился действительно грандиозным. В 1-ый барак сбежались все, кто только мог – от младших офицеров до зам начальника колонии. Белозёрова сразу же изолировали в комнату «Ушастого» и по очереди стали допрашивать. Главный вопрос был – откуда он взял номер телефона Фёдорова. После двух часов плотной работы с ним они добились только невнятного рассказа про маму, после чего Артур потерял сознание и упал со стула. Белозёрова вынесли на носилках и отнесли в медсанчасть. Его таблетки тут же нашлись, карта чудесным образом отыскалась в дебрях спецчасти, и лечение быстрыми темпами возобновилось. Бумажку с номером телефона у Артура изъяли, а начальник 1-го отряда 3 дня сидел над анкетами своих подопечных и сравнивал почерк с бумажки с почерками зэков, но, видимо, ничего не нашёл и передал все бумаги в оперчасть. Разговоры по телефону из 1-го барака стали слушать активнее и тщательнее. Ашурков вернулся из Тамбова злым и агрессивным. Требовал наказать виновных и показательно расправиться с тем умником, кто дал больному на голову парню номер сотового начальника УФСИН. Главный врач был уволен, двум медсестрам и отряднику Кожаринову был объявлен выговор с занесением в личное дело, у «Ушастого» опера изъяли смартфон, оставив только кнопочный без выхода в интернет. С этого момента лечение алкоголиков и наркоманов в ЛИУ-7 началось не на бумаге, как было до этого, а по факту, как и должно быть по закону. После этого случая в лагерь неоднократно приезжали разные комиссии и проверяющие, и даже следователь из ФСБ. Выяснилось, что лекарства, выделенные для колонии на лечение контингента, продавались налево главврачом, а бумаги с отчётами, из которых следовало, что все отбывающие наказание благополучно лечатся, подделывались. Доктора, конечно же, арестовали и осудили на год условно, но всем зэкам было понятно, что один он такое провернуть бы никогда не смог без поддержки руководства колонии, а раз он никого не сдал и за собой не потянул, то и приговор оказался чересчур мягким.

Обещанная ещё в сентябре комиссия по УДО и 80-ой постоянно откладывалась. Уже скопилась очередь из 30 человек за эти 2,5 месяца ожидания. Все нервничали и переживали, кляня администрацию за непоследовательность и постоянное враньё. Наконец была объявлена дата заседания на понедельник 31 октября. Гриша тоже ждал этот день: во-первых, должны были утвердить и подписать его очередное поощрение, а во-вторых, сам Ашурков обещал рассмотрение его дела и возможную поддержку в суде по досрочному освобождению.

28 октября 2016 года Тополева отправили на этап. За день до этого, в четверг, знакомый нарядчик Денис по секрету сообщил, что он в списке на завтрашнюю отправку на ПФРСИ Тамбова. Дима Оглы, услышав эту новость, спросил у Гриши, вызывал ли его Новиков и не хочет ли он с ним об этом поговорить. Григорий сообщил, что никто не вызывал и не вызовет, и что вся эта ситуация с ним – дело рук «Ушастого», поэтому решение уже принято, и даже Новиков не сможет никак помочь, да он уже и сам не особо желает после всего произошедшего. Больше всех отъезду Гриши огорчился Олег Березин и провожал своего бессменного семейника чуть не плача. Большинство в отряде прощались по-доброму и с нотками лёгкой зависти, что Григорий покидает этот гадюшник. Даже ДПНК Старостин, с утра зайдя в ПВРку и увидев, как Тополев складывает там свои баулы, тихо сказал: «Это правильно, что вы уезжаете! Не место вам тут. Вы как белая ворона среди чёрного воронья, и я имею ввидуне только зэков. Так что в добрый путь!». Оплаченный ноябрь месяц дополнительного питания Гриша перевёл на Валентина Демченко, чему тот был, безусловно, рад и обещал этот месяц вспоминать его добрым словом.

Новиков два раза прошёл мимо Тополева, пока тот ожидал досмотра личных вещей на вахте, как будто не замечая его, да и Гриша особо сигналов ему не подавал – говорить было не о чем, а слушать враньё было противно и неинтересно.

Прошёл долгий и тщательный шмон в дальней комнате дежурной части. Дубаки заставляли раздеваться догола и 3 раза приседать, раздвигая ягодицы. Хотели отобрать у Григория постельное бельё, но он грамотно объяснил, что оно зашло ему официально через передачку и является его собственностью, поэтому он его не отдаст, а если офицеры превысят свои должностные полномочия, то он будет жаловаться на них в прокуратуру и уполномоченному по правам человека. Спорить не стали, видимо, был приказ особенно не кошмарить. Правда, у других этапников такие же простыни и пододеяльники «отлетели» только так. Шмонающих больше интересовали бумаги Тополева. Каждый конвертик, каждый тетрадный листок были прочитаны и изучены на свет. Благо, все свои дневники и записи Гриша успел переправить на волю за несколько недель до этого через освободившегося по УДО нарядчика Андрея Мещерякова. Он отправил все документы по почте Ларисе Чувилёвой, и она, получив их, сумела сохранить. Единственным «уловом» дубаков стал листок со стихом про ЛИУ-7. Хотели вырвать из тетради и уничтожить, но помощник ДПНК Алексей сказал, что не надо этого делать.

– Всё равно это стихотворение у него в памяти осталось, а его память нам не подвластна, к сожалению, – посетовал он.

На сборке Григорий увидел «Серебро» – парня, с которым он был неделю на карантине, а потом его закрыли в СУС за преступление с наркотиками в 1-ой колонии. Похудел Лёха, осунулся сильно. Да и понятно: 16 часов в сутки сидеть на табуретке, прикрученной к полу, без права закемарить, а о том, чтоб прилечь на шконку даже и заикнуться страшно.

– Видеонаблюдение в камере круглые сутки, 7 дней в неделю, – рассказывал Алексей. – Больше чем на 5 минут в туалете засидишься, уже бегут и стучат в дверь. Куда делся? Спишь что ли там или плохо тебе? Голову на стол положишь – звонок дежурному с вахты – поднимай его, спит он там или плохо ему? Голову в раковине начинаешь мыть, а майку снял, чтобы не заляпать – звонок – нарушение формы одежды – выговор. А любой выговор – это ШИЗО. Кича – это срок СУСа заново, сначала, то есть ещё год сидеть на стульчике рядом со шконкой 16 часов в сутки. Сразу вспоминаются требования норвежского серийного убийцы Брейвика о прекращении издевательства над ним и улучшении его содержания. Его бы к нам в СУС хоть на недельку, посмотрел бы я на него…

– Помните такого? – спросил присутствующих на сборке и слушающих рассказ «Серебра» о своих мучениях Гриша. – Норвежский массовый убийца Андерс Брейвик. Он отбывает срок за убийство 77 человек. В 2011 году он организовал взрыв в Осло, а затем застрелил ещё кучу человек в молодёжном лагере, – Григорий достал из баула свою тетрадку с записями, нашёл нужную страницу и продолжил рассказ. – Брейвик был приговорен к 21 году лишения свободы, максимально возможному по норвежским законам сроку заключения. У нас за такое преступление пожизненное дают, не задумываясь!

– А то и при задержании хлопнули бы без разбора, чтобы другим не повадно было, – вставил едкое замечание «Серебро».

– Сейчас я вам расскажу, в каких же нечеловеческих в кавычках условиях он содержится. Брейвик описывает свои условия в тюрьме как «пытку», а отношение к нему – как к животному. Видите ли, его игровая приставкав камере не такая современная! Он потребовал, чтобы её заменили на более новую, с «доступом к взрослым играм», которые он бы мог сам выбирать. Вы представляете себе такое требование от любого из наших заключённых администрации ФСИН?

– В дурку бы положили в лучшем случае! – заключил Лёха. – А то по седлу бы настучали дубиналом как следует, и раз и на всегда этот вопрос бы закрылся, – камера сборки захохотала.

– Потом его не совсем устраивал комфорт в 3-комнатной камере, – продолжил Гриша. – Да, да! Вы не ослышались! Именно трёхкомнатной! Спальня, комната для физических упражнений с тренажёром и кабинет. А как же без кабинета-то?! Ещё у него был большой холодильник, телевизор с кабельными каналами, компьютер, собственный туалет с душевой кабиной и стиральной машиной. Как вам такое? Ему разрешался час прогулок в день в специально отведенном дворике, что его, естественно, не устраивало. Да и общение с персоналом тюрьмы было сведено к минимуму – всего несколько минут в день. Для террориста специально переоборудовали одно крыло тюрьмы. Вся мебель в камерах Брейвика была приварена к полу и сделана так, чтобы он не мог использовать её в качестве оружия. Это его тоже бесило и раздражало. У Брейвика не было доступа в интернет, однако ему предоставлялась оффлайновая версия Википедии. А от такого даже святой психанет! Вы хоть знаете, что такое Википедия? – обратился Тополев к слушателям.

– Нет… – почти хором ответили зэки.

– Я почему-то не сомневался в этом,  – весело отреагировал Григорий. – Да и не надо вам этого знать, а то оперативку свою перегрузите и забудете, как самогон гнать в ведре. Ладно, продолжу. Так вот весь этот невообразимый для нас с вами комфорт его не устраивал! Он считал, что над ним издеваются и подал в суд жалобу. И как вы думаете, что решил окружной суд города Осло? – задал, играючи, вопрос всем присутствующим Гриша.

– Расстрелять! – пошутил в ответ «Серебро».

– Почти, – интригующе продолжил Тополев. – Согласно решению суда, государство выплатило ему почти 36 тысяч евро за нарушение его прав и свобод. Во как! У нас разве такое возможно?!

– Если бы меня посадили в такие хоромы, я бы и домой не захотел уходить! – на полном серьёзе резюмировал один из заключённых. – А зачем? У меня дома такого комфорта и в помине нет, поэтому сидел бы себе до талого за приставкой, жрал бы их вкуснющую хавку и смотрел бы кабельное. При этом работать не надо и денег платить за жизнь тоже не надо. Счастье, а не отсидка!

– А без баб как же? – возразил ему Алексей. – Хотя на игровой приставке порнушку Брейвику разрешили установить, да и своя душевая кабина в камере имеется… тогда баб и действительно не нужно! – пошутил «Серебро», и зэки рухнули на пол от смеха.

– Откуда у тебя это всё про Брейвика? – поинтересовался один из этапируемых.

– В интернете нашёл. Посчитал эту информацию интересной и записал в дневник. Вот, как видишь, пригодилось, – весело прокомментировал Тополев.

На сборке их было 18 человек на 10 квадратных метров. Накурено, скамеек нет, окно закрыто, воздуха не хватает. В таких условиях 5 часов ждали погрузки в автозак. В туалет водили по одному и только 1 раз. Все проклинают «семёрку», но делают, не сговариваясь, один и тот же вывод – это не мусора виноваты, а сами зэки режим наворачивают и сильно накручивают. Когда в одном месте собирается такое количество подонков и отпетых подлецов, то получается такой козлячий петушатник. А бороться с этим никто не решается в одиночку, поэтому многих ломают и калечат.

Погрузили в автозак. Туберкулёзника в одиночный «стакан», 6 «обиженных» в одну камеру, 11 мужиков – в другую. Дорога заняла примерно 2 часа. На ПФРСИ знакомая уже процедура приёмки и распределения по камерам. Гриша попал в ту же хату, что и в июле 2015 года, когда ехал с Бутырки на «трёшку». Нагрянули воспоминания… Кроме него ещё двое – все с общего режима. Особики и строгачи, согласно своему рангу, в других камерах. Тополев порадовался, что его дружки с кухни на «семёрке» собрали ему в дорогу 12 плюшек с творогом и 10 куриных котлет. Ещё были лук, чеснок и лимон, чайные пакетики и баночка с кофе.

– Вообще красота! – воскликнул Гриша, проведя ревизию продуктов в своем бауле. – Чего так не сидеть?! Ждём этап теперь на «трёшку» или, может, ещё куда…

Первым соседом Григория по камере на пересылке был Саша Юшков. Местный деревенский мужик 55 лет. Сидел по 158-ой статье части 3 – кража из помещения. Как и многие в селах, пил и дебоширил, особенно после смерти жены. На него часто жаловались соседи, поэтому участковый решил закрыть вопрос с жалобами быстро и просто. Сперва подбросил коробок с травкой в дом Юшкова во время профилактической воспитательной беседы, но Сашок заметил это, и когда провожал участкового со двора, подобрал и бросил не нужную в хозяйстве вещь ему в автомобиль. Через 10 минут примчались на полицейской машине оперативники вместе с участковым и постановлением на обыск. Облазив всю терраску и дом и ничего не найдя, вызверились на участкового и уехали прочь, даже не извинившись. Лейтенант, естественно, обозлился на Александра и старался подловить его на любом правонарушении. И вот однажды увидел, как тот выходит из двора своего соседа с бензопилой. Юшков до этого встретил в магазине своего дружка и попросил на время пилу по хозяйству, тот разрешил зайти в сарай, пока его нет, и забрать. Участковый снова вызвал оперов, они грамотно нажали на соседа, вынудив его дать нужные им показания, мол, никакого разрешения он не давал, и написать заявление о краже. А как легко запугать или запутать деревенского мужика, Гриша знал по собственному тюремному опыту. Эти люди верят во всё и всем, особенно образованным, которые без труда вешают им лапшу на уши и витиеватыми фразами без матерщины могут обосновать что угодно, вызывая уважение и страх у последних. Таким образом, прилепили Александру Юшкову 2 года общего режима, избавив соседей от шума и дебошей, а себе менты записали очередную «палку» за раскрытие тяжкого преступления.

Вторым соседом оказался Роман Кирюшин – также деревенский молодой парнишка, недавно переехавший в Тамбов на квартиру к отцу-алкашу. Пили они с батей на шабашную деньгу фунфырики262с боярышником и мешали соседям своими громкими загулами и попойками. И вот однажды Рома приходит домой, а у папы гости сидят, пьют водку и курят из пластиковой бутылки какую-то гадость. Угостили и Рому, да он и не возражал, а на прощание положили на стол две бумажки по 50 рублей за беспокойство. Людей этих ни папа, ни Рома раньше никогда не видели. Как только они ушли, сразу же приехала оперативная группа с постановлением на обыск, изъяли бутылку и два полтинника на экспертизу. Суд признал папу с сыном виновными по статье 232-ой за создание притона и впаял по 2 года условно каждому. Участковый быстро понял, что после такого приговора жалобы соседей не прекратятся, и поймал Романа за нарушение поведения – за отсутствие после 10 вечера по месту прописки, и отправил в лагерь уже с реальным сроком. Кстати, тех гостей, оставивших после себя злополучную пластиковую бутылку и деньги, он встретил в СИЗО Тамбова в форме сотрудников правоохранительных органов и узнал. В изоляторе по научению умного сокамерника он написал жалобу в прокуратуру, что его уголовное дело было сфабриковано по провокации полицейских, которых он может опознать. После этого его быстренько отправили на «семёрку», где вскоре попробовали загнать в «обиженку» через сигарету, докуренную за «петухом» (обиженным), пояснив, что если он ещё будет писать жалобы, то тогда точно опустят и сделают девочкой по вызову.