Глобальная пандемия, высокая смертность, общественные беспорядки, нестабильная экономика, социальная изоляция, климатические катастрофы — любой из этих факторов способен вызвать чувство неопределенности. В такие моменты люди становятся более тревожными, особенно родители, которые несут ответственность за своих детей и заботятся о них. Мы начинаем сомневаться в своих инстинктах; нам кажется, что мы уже не знаем, как общаться с детьми; возникает фоновая тревога; возможные катастрофические последствия предстают как свершившийся факт. В подобном состоянии многие родители воспринимают будущее как большую и пугающую неизвестность, к которой невозможно подготовиться.
У этих тревог есть веские основания. Моя специализация в детской психологии — последствия коллективной травмы; я посвятила всю жизнь изучению того, как подготовить детей к благополучной жизни, несмотря на тяготы и стрессы. Мы сталкивались с крупномасштабными социальными изменениями, влияющими на повседневную жизнь, и до пандемии коронавируса. Повсеместное использование технологий и почти полная от них зависимость, негативное влияние соцсетей, стремительно сокращающееся личное общение, страх перед климатическими изменениями, угрожающими здоровью и благополучию детей и подростков, — все это возложило на родителей огромную ответственность, ведь их задача — защитить детей от опасного будущего, а каким оно будет, мы не знаем. В наше время родители ощущают на себе неподъемную ношу и часто испытывают неуверенность в себе; с таким количеством стрессов — как конкретных, так и экзистенциальных — невольно начинаешь сомневаться в своей способности воспитать детей правильно.
Даже в благополучные времена родительство представляет собой сложный ежедневный труд. Обязанность защищать, лелеять, заботиться о самом дорогом, что у нас есть, — это один из самых серьезных вызовов, который приводит к чувству уязвимости, какими бы ресурсами мы ни располагали. В период неопределенности это чувство обостряется. Даже небольшие бытовые изменения выбивают почву из-под ног. В свою очередь, любое событие, меняющее привычный ход, посылает сигнал опасности в мозг и организм на клеточном уровне. Запускается автоматическая реакция «бей, беги или замри», которая усиливает тревожность и мешает отличить реальный вред от воображаемой угрозы. Реакция мозга на незначительные инциденты и серьезные, даже травматические события происходит по одному и тому же нейробиологическому сценарию, так как при стрессе, каким бы ни был стрессор — значительным или не очень, — активизируются одни и те же нейронные связи[2]. (Подробнее о стрессовой реакции вы узнаете из четвертой главы.)
В состоянии повышенной тревоги и беспокойства становится трудно не только воспитывать детей, сохраняя спокойствие и ясность ума, но и помнить замечательный и обнадеживающий факт: благодаря нейропластичности мозга (то есть его способности меняться и «перепрограммироваться» с получением нового опыта) мы можем адаптироваться даже к самым тяжелым испытаниям. Способность адаптации необходима для выживания[3]. Она лежит в основе стрессоустойчивости и восстановления после пережитых тягот и травм. Представьте пациента после инсульта, потерявшего возможность двигать рукой; постепенно, в ходе тренировок мозг адаптируется, и утраченные функции восстанавливаются. Представьте ученика с СДВГ, который учится концентрироваться и обретает уверенность после того, как родители переводят его в школу, где к нему относятся с пониманием. После терактов 11 сентября ко мне привели ребенка, который мог целый час биться в истерике и не спать, когда в здании срабатывала сигнализация (как в многоквартирном доме, где они укрылись после того, как самолеты врезались в башни-близнецы) или с улицы доносилась полицейская сирена. Поддержка родителей и тренировки с сигнализацией, которую он мог включать и выключать сам, привели к ослаблению реакций и уменьшению истерик. Мозг адаптировался к громким звукам и понял, что они больше не представляют угрозы. Этот пример показывает, что стресс неопределенности — испытание для нашей способности адаптироваться, но он также очень важен для освоения и внедрения новой информации. Этот стресс помогает использовать знания и эмоциональное понимание для адаптации к новой среде, справляться с трудными ситуациями и восстанавливать равновесие. Все это формирует основу стрессоустойчивости.
Во время пандемии я провела исследование, в котором участвовали более ста семей с детьми до восьми лет. Я поставила себе цель изучить все нюансы психологического и социального влияния неопределенности, возникшей в ходе пандемии и ее масштабного воздействия на нашу жизнь. Мне хотелось понять, как родители и дети реагировали и как адаптировались. Самым частым поведенческим изменением в детях в первый год пандемии была регрессия: уже подросшие дети снова начинали мочиться в постель, просыпаться среди ночи, говорить «как маленькие», теряли навыки ухода за собой. Дети более старшего возраста становились менее самостоятельными и начинали больше полагаться на родителей. Я общалась с одной матерью, чья дочка дошкольного возраста, которая раньше отличалась хорошим аппетитом, стала отказываться от еды на несколько дней подряд в ответ на резкие перемены и стресс дома. (После вмешательства педиатра аппетит восстановился.) У детей всех возрастов наблюдалось обострение братско-сестринской ревности, что приводило к ссорам, повышающим уровень стресса в семье. С психологической точки зрения эти поведенческие изменения свидетельствовали о том, что дети пытались приспособиться к новым обстоятельствам. Была ли причиной этих реакций сама пандемия или внезапная необходимость адаптироваться, вызванная пандемией? Мое исследование и опыт скорее указывали на второе.
Позвольте объяснить. Любые изменения требуют калибровки: эмоциональной, физической, когнитивной. В ходе серьезных жизненных перемен мы начинаем немного (или не немного) иначе общаться с домашними и окружающими. Иногда эта адаптация происходит автоматически. Она может затянуться на день, неделю и даже год, но постепенно мы привыкаем к новому маршруту до города или находим другой любимый супермаркет и детскую площадку. Эти адаптации могут казаться пустяковыми, даже незаметными. Но если вы пожилой человек, для которого любая поездка в супермаркет сопряжена с усилием, то перемена маршрута может стать стрессовым событием и даже вызвать негативные эмоции. Или представьте, что у вас грипп, а вы приезжаете в магазин и видите, что он закрыт, потому что изменились часы работы: несколько совпавших негативных факторов, и вы срываетесь и даже плачете. У каждого случались такие дни, когда что-то идет не по плану и любая мелочь становится каплей, переполнившей чашу. Человеческая психика заточена на сохранение статус-кво любыми силами: человек цепляется за все привычное вопреки новым и изменившимся обстоятельствам. Вот почему мы так ценим режим и ритуалы: они приносят успокоение и помогают «заземлиться». Привычное дарит ощущение покоя уму и нервной системе. Мозг умеет справляться с переменами: когда в жизни происходит что-то новое или непривычное, в нем запускается серия адаптационных реакций. Сначала мы замечаем изменения, потом пытаемся определить, справимся ли с ними (при этом переживаем широкий спектр чувств от тревоги до радостного волнения), и наконец реагируем, адаптируясь — успешно, с трудом или с переменным успехом[4]. И в этом процессе нет никаких «правильно» или «неправильно».
Людей, которые легче адаптируются, считают гибкими или более адаптивными; тех, кому трудно приспособиться к новым обстоятельствам, — негибкими. Это не оценочные суждения, а скорее реальные и отчасти врожденные характеристики адаптивности. Впрочем, гибкость и негибкость зависят от обстоятельств: большинство людей легко приспосабливаются к одним ситуациям и хуже — к другим. Но есть и хорошая новость: психологическую гибкость можно развить, и каждый человек может научиться более эффективно приспосабливаться к изменениям, то есть стать более стрессоустойчивым. Это происходит благодаря нейропластичности мозга.
Стрессоустойчивость — это не качество характера и не статичная характеристика, которая есть или нет. Она, как и способность к адаптации, зависит от определенных внутренних ресурсов, которые можно развить и усовершенствовать. Из этих ресурсов складываются пять столпов стрессоустойчивости, о которых мы поговорим во второй части:
1. Вера в благополучный исход и собственную безопасность, несмотря на стрессор.
2. Навыки эмоциональной регуляции.
3. Мотивация к действию и обретению контроля над ситуацией.
4. Умение просить о помощи и налаживать контакт с окружающими.
5. Вера в собственную значимость.
Эти ресурсы развиваются постепенно в ответ на события и жизненный опыт. Детско-родительские отношения становятся уникальным тренировочным лагерем для обучения стрессоустойчивости. Когда родитель помогает ребенку преодолеть трудности, большие или маленькие, он взращивает в нем осознанность и учит справляться со сложными эмоциями, которые могут помешать нормальному течению жизни и таким ситуациям, как сдача экзаменов, общение со сверстниками, освоение нового вида спорта. С надежным тылом в виде родителей ребенок становится самостоятельным и учится понимать, что просить о помощи не стыдно. Развивается внутренняя уверенность в том, что он справится с настоящими и будущими проблемами. Дети вовлеченных внимательных родителей знают, что их любят, ценят и принимают такими, какие они есть, и это помогает сформировать мощный внутренний ресурс, из которого дети будут черпать, как из колодца, столкнувшись со стрессом и трудностями.
От стрессоустойчивости целиком зависит способность наших детей жить полноценной осмысленной жизнью. Она дает ребенку силы пережить изменения и двигаться дальше; взаимодействовать с миром и учиться сейчас и всегда; не просто выживать в суровых обстоятельствах, но расти и развиваться, несмотря на боль и потерю — верных спутников травмы. Дети не вырастают без стрессов и трудностей, это я могу сказать совершенно точно. И я вовсе не преуменьшаю значение и не стремлюсь обесценить воздействие жизненных трагедий и тягот, которые, возможно, приходится переживать вашим семьям. Вне всякого сомнения, травма, особенно коллективная, может оставить шрамы, и для смягчения последствий нужны ресурсы и поддержка. Но находясь как внутри, так и снаружи опасной ситуации, своими реакциями родители могут смягчить удар и способствовать росту и развитию детей. Реагируя позитивно и поддерживая детей в период стресса, мы закладываем фундамент жизненного успеха[5].
Я очень рано заинтересовалась детско-родительскими отношениями и сразу поняла, насколько это непросто. В подростковом возрасте я работала в летней программе для детей с эмоциональными проблемами и трудностями в общении. Одна девочка, Эмма, выделялась из общей массы, и я до сих пор ее вспоминаю. Ей было четыре года, она подвергалась жестокому обращению со стороны матери, страдавшей от тяжелого психического заболевания, которую затем лишили родительских прав.
Когда маленькая Эмма злилась, чувствовала себя уязвимой или сталкивалась с ограничениями и запретами (например, когда ей говорили, что нельзя бить других детей), она громко кричала, билась в истерике и звала мать. Сначала такое поведение показалось странным, но вскоре меня заинтриговала важность для девочки фигуры матери — единственного значимого взрослого в ее жизни. Эмма звала мать и надеялась, что та ее защитит, хотя мать обижала ее и представляла для нее опасность. Это наблюдение заставило меня задуматься о ключевой роли родителей и насущной потребности ребенка в безопасности и защите. Эта потребность была настолько важна, что ребенок призывал даже абьюзивного родителя. Тогда я еще не знала таких понятий, как «токсичный стресс», «травма», «привязанность» и «стрессоустойчивость», но потом поняла, что они связаны. Что происходит, когда с детьми случаются беды и несчастья, и что могут сделать родители, чтобы дети не страдали от долговременных негативных последствий? Какова роль родителя в развитии детей, особенно когда дети сталкиваются с негативными и потенциально травмирующими событиями? Эти вопросы в течение десятилетий представляли для меня главный интерес.
В аспирантуре Мичиганского университета я выбрала своей специализацией детско-родительскую привязанность. Тогда теория привязанности еще не была изучена вдоль и поперек, как сейчас. Я сняла на камеру несколько десятков протоколов привязанности, которые называются «незнакомыми ситуациями». Теперь они хорошо известны и составляют исследовательскую парадигму для оценки факторов, определяющих характер детско-родительской привязанности. Мой педагог Сэмюэль Майзельс изучал влияние младенческой привязанности на способность к социализации в дошкольном учреждении на выборке недоношенных детей[6]. Юным и еще неопытным взглядом я наблюдала за разнообразными детскими реакциями на действия родителей, которым по протоколу требовалось выйти из комнаты, а затем зайти. Некоторые дети замыкались в себе, другие кричали, третьи начинали играть. Когда родители возвращались, большинство малышей успокаивались, переставали кричать и быстро возвращались к игре и изучению окружающей обстановки. Другими словами, после возвращения опекуна — безопасной опоры — к ребенку возвращались любознательность и доверие.
Однако некоторые дети — меньшинство — замыкались в себе и сидели, не шелохнувшись; безутешно плакали, отодвигались от матери и поворачивались к ней спиной. Почему же характер привязанности имел такое важное значение для благополучного развития ребенка? Я задумалась о последствиях неблагоприятных событий, затрагивающих диаду «ребенок — родитель». Можно ли смягчить негативный эффект? И если да, то как и что за методы помогут это сделать? К окончанию учебы у меня накопилось много насущных вопросов о детях и способах их поддержать, но главное, что я вынесла из студенческих лет, — желание больше узнать об этих необычайно любопытных развивающихся маленьких людях.
Я стала искать возможность поработать с детьми и семьями в чудовищной системе приютов для бездомных, существовавшей в Нью-Йорке в конце 1980-х годов. Мне хотелось тщательно изучить все сложные факторы, влияющие на детско-родительские отношения. Я работала непосредственно с маленькими детьми — мне это очень нравилось, — и наблюдала, что происходит с детьми, когда семьи живут в приютской тесноте, сталкиваются с неопределенностью и страхом, которые в норме не должен испытывать человек. Одновременно с этой практической работой я проводила исследование детей, проживающих в приютах для бездомных (тогда их называли «социальными отелями»), совместно с экспертом по социальной политике Дженис Молнар из Педагогического колледжа Бэнк-стрит. Мы отдавали себе отчет, что в таких кризисных условиях — от отсутствия постоянного жилья до насилия и голода — ни один родитель не смог бы обеспечить детям базовую безопасность. Вместе с тем многие матери (а в большинство приютов пускали только женщин с детьми) вопреки всему находили способы уберечь детей от длительной травмы. Но я также видела родителей, которые не могли обеспечить детям необходимую психологическую и физическую безопасность. И тогда я снова задалась вопросом: почему одним родителям удается позаботиться о детях даже в очень сложных обстоятельствах, а другие (хотя с учетом всего их можно понять) не в состоянии удовлетворить их базовые потребности?
Из исследований привязанности я знала, что в раннем детстве необходимое для нормального роста и развития чувство безопасности отнюдь не всегда формируется под воздействием внешних обстоятельств и окружающей среды, хотя эти факторы могут помешать или, наоборот, поспособствовать ему. Важнейший фактор — характер взаимодействия с родителями или опекунами. Теперь я наблюдала этот феномен в действии: в тяжелых условиях приюта для бездомных, в тесноте, некоторые семьи с маленькими детьми чувствовали себя вполне нормально. Я видела, как родители общались с детьми и поддерживали их:
• они были внимательны к ребенку, его физическим и эмоциональным потребностям;
• сохраняли спокойствие и были готовы поддержать детей и утешить, если те чувствовали себя растерянными и расстроенными;
• поощряли игру и исследование окружающей среды, а при возможности играли и веселились вместе с детьми;
• сохраняли нерушимую связь, невзирая на хаос, и соблюдали распорядок дня.
Наблюдения за семьями в приюте подтвердили выводы, сделанные в ходе исследований привязанности: внимательные, чуткие родители даже в тяжелой ситуации, не располагая финансовыми и материальными ресурсами и находясь под воздействием других сильных стрессоров, помогали детям адаптироваться, приспосабливаться и нормально развиваться. У родителей получалось это сделать вопреки психологическому и физическому стрессу, который неизбежен в неконтролируемых, нестабильных и разрушительных условиях.
Мы назвали этот проект «Дом там, где сердце», потому что нашей команде ученых стало ясно, насколько необходимо человеку чувство дома и комфорта и что его можно создать в любых условиях даже вопреки трудностям[7].
Я раз за разом наблюдала этот поддерживающий эффект у детей, столкнувшихся с серьезными испытаниями — от насилия до смерти родителя и хронических или неизлечимых детских болезней, включая СПИД. Родителям в таких условиях часто тоже приходилось нелегко. Однако состояние ребенка всегда зависело от характера отношений с родителями: крепкие отношения и тесная детско-родительская связь помогала ребенку успешнее адаптироваться к обстоятельствам. И это способствовало развитию стрессоустойчивости.
Я была настроена оптимистично; я поняла, что если смогу идентифицировать эти защитные факторы, то сумею понять, как дети преодолевают стресс и травму без вреда здоровому развитию. Я также выдвинула гипотезу, что преодоление этих стрессоров может в перспективе укрепить детскую психику и улучшить способность адаптироваться к дальнейшим жизненным трудностям.
Разумеется, ни одна травма не проходит бесследно, но меня интересовало именно развитие стойкости и защитная функция родителей в экстремальных обстоятельствах: ключевые элементы чуткого родительства и развития ребенка в целом.
Этот интерес снова привел меня в аспирантуру: мне захотелось лучше понять природу детско-родительских отношений. Почему некоторые родители поддерживали детей и были рядом? Какая поддержка была необходима им самим, чтобы служить защитным экраном? Что мешало другим родителям быть чуткими и внимательными? Мне хотелось понять, какие повседневные взаимодействия детей и родителей — от рутинных действий до заботы и ласки — приобретают повышенное значение в трудные времена. Я поступила в Университет Дьюка на специальность «детская и клиническая психология». Моим руководителем стала Марта Путаллаз, которая в то время проводила революционное исследование влияния родителей и сверстников на ребенка, приводящее как к оптимальному развитию, так и к проблемному. Я полностью погрузилась в работу, изучая воспоминания и социальные паттерны, которые родители вынесли из своего детства и использовали для социализации детей в мире сверстников. Я решила, что это исследование объяснит, почему некоторые дети успешно социализируются среди сверстников, а другие испытывают трудности или сталкиваются с откровенным неприятием, что негативно влияет на общение, эмоции, обучение и даже физическое развитие.
Я сосредоточилась на изучении процессов, способствующих или препятствующих развитию ребенка. Я надеялась, что мне удастся помочь родителям, столкнувшимся с этими трудностями, чтобы их дети избежали подобного. Сфера моих интересов находилась на стыке клинической психологии и психологии развития. Прежде всего меня интересовал отрезок на оси развития ребенка, где осуществляется переход от оптимального развития к потенциальным проблемам.
Проводя исследование родительского влияния, я также приступила к клинической практике, входившей в программу психологической докторантуры. Еще раньше мне посчастливилось познакомиться с доктором Бесселом ван дер Колком, автором книги «Тело помнит все»[8] и ведущим экспертом в области нейробиологического осмысления травмы. В то время ван дер Колк закладывал основы своей теории, которая гласит: травматичные события хранятся не только в мозге, но во всей нервной системе организма. Именно она играет огромную роль в том, как и почему травма оказывает на нас столь продолжительный эффект. Долгие годы посттравматическое стрессовое расстройство (ПТСР) рассматривали через опыт солдат, которым было крайне трудно адаптироваться к мирной жизни после возвращения с войны. Работы Колка вывели понимание травмы за пределы военной сферы и показали, как глубоко травма влияет и на тело, и на душу. Колк был одним из первых ученых, кому удалось прояснить механику ПТСР.
Я разделяла его интерес к этиологии и воздействию травмы, посетила несколько его семинаров, которые произвели на меня глубокое впечатление. Однако в своих исследованиях я скорее старалась понять, как воспринимают мир дети. Но я узнала много ценной информации о природе травмы из трудов ван дер Колка и его совместных исследований с супервизором моей клинической практики Сьюзан Рот, что помогло мне сформулировать собственные вопросы. Так, я знала, что само по себе травматичное событие не вызывает травму; этому способствуют множество факторов, в том числе темперамент ребенка, его восприятие и интерпретация событий и наличие или отсутствие поддержки. Меня интересовало, как мы, родители и психологи, можем помочь сформировать нарратив, окружающий то или иное событие или ситуацию. Какую роль играет этот эффект защитного экрана, препятствует ли он укоренению травмы в теле и психике ребенка? И как избежать поведения, которое лишь усиливает боль, стыд и страдания?
Защитный эффект, который создают родители, «записывается» в клетки и коренится в отношениях привязанности между родителем и ребенком. Эти первичные взаимоотношения — не просто эмоциональная связь, а нейробиологически поддерживаемая система, обеспечивающая оптимальное развитие младенцев и детей. Каждый младенец снабжен неврологической и физиологической программой привязанности к значимым взрослым и знает, как мотивировать этих взрослых заботиться о своих потребностях. В свою очередь, значимые взрослые (обычно это родители) запрограммированы на то, чтобы не отходить от младенцев слишком далеко, прислушиваться к ним и реагировать на их базовые нужды. Одним из ключевых трудов в этой области стала работа ученого из Колумбийского университета Майрона Хофера[9]. В результате многолетних наблюдений и исследований Хофер доказал, что детско-родительская связь играет роль скрытого регулятора нервной системы ребенка. Понимание механизмов ее активации посредством привязанности поможет родителям осознать, почему они так важны для оптимального развития нервной системы ребенка, нейрофизиологической регуляции, способности управлять стрессом и адаптироваться к изменениям.
Отношения привязанности — мощная сила, запускающая ряд взаимосвязанных биологических, эмоциональных и когнитивных процессов. За последние сорок лет феномен привязанности изучали более широко; ученые выяснили нейробиологическую подоплеку привязанности и механизм ее влияния на развитие мозга и нервной системы ребенка. В частности, ученые провели несколько длительных исследований румынских сирот, которые оказались в переполненных детских домах в 1990-е годы во время диктатуры в Румынии. В то же время ученые из университета Миннесоты отслеживали развитие детей из групп риска с рождения и на протяжении всего детства, а также наблюдали за их родителями, чтобы понять роль привязанности в процессе развития[10]. В этих двух параллельных исследованиях описывается огромная важность привязанности, сформированной в раннем младенчестве и продолжающейся на протяжении всего детства; также показано, что происходит, когда младенцы лишаются этой жизненно важной связи.
Ученые следили за детьми из Румынии с младенчества до подросткового возраста и сравнивали их развитие с детьми из обычных семей[11]. Ученые изучали последствия детско-родительской сепарации или отказа от детей в раннем возрасте, чрезвычайной депривации, пренебрежения и воспитания в системе детских домов для когнитивного, эмоционального и социального развития ребенка. Результаты ошеломили ученых: дети, чье раннее детство прошло в стенах детских учреждений, отличались повышенной предрасположенностью к задержкам развития, в том числе демонстрировали низкие результаты в тестах на IQ, задержку речевого развития, эмоциональные и поведенческие проблемы. Ученые также выяснили, что дети, усыновленные в раннем младенчестве — между шестью месяцами и двумя годами, — у которых был доступ к многообразию ресурсов, показывали лучший результат, чем те, кто дольше оставался в детдоме. Из этого можно сделать вывод, что раннее вмешательство и последующее формирование устойчивой привязанности к опекуну может смягчить отрицательные последствия ранней депривации[12]. С появлением заботливого опекуна у детей, усыновленных в раннем возрасте, возникала возможность позитивной адаптации.
Это исследование депривации очень впечатляет и позволяет понять, как велико влияние устойчивой детско-родительской привязанности на растущий мозг и нервную систему ребенка и как обеспечить поддержку и систему опор развитию любого ребенка. Оно также показывает, чем чревато отсутствие фигуры, к которой ребенок испытывает постоянную привязанность. Как любое другое исследование медицинских проблем и болезней, этот труд помог клиническим специалистам, педагогам и другим ученым понять последствия ранней депривации, важность формирования отношений привязанности в раннем детстве и потребности в безопасности.
При рождении у человека около ста миллиардов нейронов. Чтобы мозг научился понимать все сигналы, поступающие от этих нейронов, новорожденному нужна помощь родителя. Родитель помогает развивать нейронные связи, регулирующие сигнальную систему клеток мозга. Родители — главные организаторы младенческого мозга. Для формирования связи «мозг — тело» ребенку необходимо, чтобы родитель находился рядом и постоянно заботился о нем. Чем более заботливы родители, чем крепче сформировавшиеся нейронные связи, тем более оптимально проходит процесс физического, когнитивного и эмоционального развития, то есть закладывается фундамент стрессоустойчивости.
Эта организация мозга и организма младенца осуществляется разными способами: посредством удовлетворения базовых потребностей (в безопасности, питании, достаточном сне, одежде и тепле, сенсорной стимуляции, чувствительности и внимании). После удовлетворения базовых потребностей родители «надстраивают» другие этажи поверх фундамента в ходе ежедневного взаимодействия: кормления грудью или из бутылочки, объятий и ношения на руках, пения или разговоров с ребенком, успокаивания расстроенного малыша. Эти действия могут казаться простыми и вполне естественными, и, как вы помните, дети рождаются с программой, провоцирующей родителей заботиться о них таким образом. Когда ребенок плачет, визжит или улыбается, он сообщает о своих потребностях: я голоден, я испытываю дискомфорт, меня нужно переодеть, я счастлив и хочу общения. Реагируя, родитель посылает мощный сигнал в быстро развивающийся мозг ребенка, и формируется необходимая нейронная связь, которая становится опорой для всех жизненно важных функций в настоящем и будущем.
Более чем в десяти крупных долгосрочных исследованиях (и множестве краткосрочных) оценивалась привязанность в первый год жизни и ее влияние на развитие ребенка на протяжении всего детства, отрочества и даже на взрослую жизнь[13]. Независимо друг от друга ученые пришли к выводу, что дети с устойчивой привязанностью умели управлять эмоциями и были менее тревожными в более старшем возрасте. Внимательный, чуткий родитель способен снизить у ребенка стресс, блокировать выработку гормонов стресса и преобразовать эмоции; в итоге он воздействует в долгосрочной перспективе на развивающуюся нейробиологию ребенка. Устойчивую привязанность в дальнейшем связывают с улучшенными когнитивными навыками (вербальное и образное мышление, объем краткосрочной памяти, скорость обработки информации) и более крепким иммунитетом. В целом можно сказать, что устойчивая привязанность — не единственный определяющий фактор оптимального развития, но очень важный.
Качество детско-родительских отношений отражает уровень безопасности и доверия, которые ребенок черпает из первичных отношений привязанности. В начале исследований привязанности Мэри Эйнсворт, Мэри Блехар, Эверетт Уотерс и Салли Уолл тщательно изучили взаимодействие матерей и младенцев в первый год жизни и выявили три паттерна привязанности[14]. Четвертый паттерн выделили позднее. В самую многочисленную группу попали дети с устойчивой привязанностью: их родитель постоянно находился рядом и был к ним внимателен, в результате чего у ребенка возникала уверенность, что его потребности будут удовлетворены и родитель будет рядом в стрессовый момент; в отсутствие родителя эти дети проявляли признаки расстройства, забывали об игре и успокаивались, когда родитель возвращался.
Два других типа привязанности — тревожную и избегающую — назвали неустойчивыми. Эти паттерны отмечались у младенцев, не уверенных, что родитель будет рядом, когда в нем возникнет необходимость. Дети с избегающим типом привязанности избегали или игнорировали родителя, когда тот возвращался после непродолжительного отсутствия; они поворачивались спиной или отодвигались, даже если нуждались в родителе — в точности как дети, за которыми я наблюдала в колледже и которые, собственно, и пробудили во мне интерес к изучению детско-родительских отношений. В состоянии стресса дети с избегающим типом привязанности не искали утешения и поддержки, отчего казались не по годам самостоятельными; они научились не полагаться на родителей, зная, что те не будут прислушиваться и реагировать на их потребности. В результате исследователи пришли к выводу, что у таких детей вырабатывается стратегия минимизации собственных эмоциональных потребностей даже при высоком уровне гормонов стресса — показателе дистресса и необходимости в утешении[15]. Они не выказывают эмоций, держат все в себе. Если ребенок понимает, что никто не отреагирует на его потребности, в качестве самозащиты и адаптационного механизма он минимизирует свои чувства. Дети с амбивалентной / тревожной привязанностью вырабатывают собственный адаптивный ответ на непоследовательное поведение родителей, которые то реагируют на нужды, то нет, то проявляют чуткость, то не замечают или отвергают потребности. Такие дети чрезмерно привязчивы и слишком зависимы от родителей, они не уверены, что те окажутся рядом, возвращение родителя их не успокаивает. Неуверенность приводит к тому, что они боятся исследовать окружающую среду даже с поощрения взрослого. Вместо этого они все время отслеживают местонахождение родителя.
Хотя эти паттерны привязанности и десятилетия последующих исследований указывают, что устойчивая привязанность — это важнейшая потребность ребенка, важно учитывать, что тип привязанности не устанавливается раз и навсегда. Он может со временем измениться, в том числе и благодаря поддержке специалиста. Когда дети «выходят в мир», на их благополучие начинают влиять другие факторы. Возникают связи с другими людьми: членами семьи, учителями, другими значимыми взрослыми. Ко всем этим людям может сформироваться привязанность. Эта сеть отношений указывает на возможность изменения типа привязанности, что опять отсылает нас к врожденной пластичности человеческого мозга[16].
И все же известно, что налаживание привязанности требует полного внимания к потребностям ребенка и высокой чуткости родителя. Привязанность и высокий уровень доверия и безопасности у младенца, а потом и повзрослевшего ребенка формируется в результате ежедневных взаимодействий родителя и ребенка (ученый из Гарварда Джек Шонкофф называет это «услуга за услугу»; я называю «танцем»)[17]. Именно это непрерывное взаимодействие позволяет родителям незаметно регулировать эмоциональные колебания ребенка[18]. В ходе повседневного обмена родитель помогает ребенку справляться с эмоциональными колебаниями, возникающими в течение дня. Хофер называет это соконструктивными навыками родителя, так как эти физические и вербальные взаимодействия выполняют минимум две задачи: успокаивают и утешают ребенка; способствуют формированию здоровых нейронных связей. Ребенок полагается на родительский мозг и использует его для регуляции эмоций до тех пор, пока его собственный мозг не сформируется и он сам не научится регулировать эмоции. На эмоциональном и психологическом уровне любовь и забота, которые ребенок получает в результате постоянного взаимодействия, формируют в нем уверенность в безопасности и понимание, что о нем заботятся. Чувство безопасности означает, что ребенок в порядке и заслуживает, чтобы о нем заботились. Любящее и уважительное взаимодействие — объятия, кормление, утешение плачущего ребенка, укладывание спать и пробуждение — укрепляет тесную связь родителя и младенца и способствуют его оптимальному развитию.
Со временем ребенок научится саморегуляции, сможет удовлетворять свои физические потребности и управлять эмоциями более-менее эффективно, и все это в контексте базовых отношений привязанности. Мы видим это у детей, который учатся засыпать в обнимку с плюшевыми мишками, просят послушать успокаивающую приятную музыку, сообщают, что голодны или у них что-то болит, обращаются за помощью. Так у них впервые проявляется осознанность в отношении своих потребностей. Но прежде чем они все начнут делать сами, им предстоит долгий путь. Они все еще зависят от вас, родителя, и будут зависеть на протяжении всего периода взросления, хотя со временем дистанция начнет увеличиваться.
Задача родителей и опекунов — сформировать отношения, которые станут одновременно контейнером и якорем для детского опыта и поддержат процесс развития внутренних ресурсов стрессоустойчивости. К моменту сепарации и самостоятельной жизни ребенок уже будет знать, как справляться со стрессом и адаптироваться к меняющимся обстоятельством.
Как же стать для ребенка контейнером и якорем?
Для этого нужно построить с ребенком или подростком последовательные и гибкие отношения. В этих отношениях родитель должен быть чутким и внимательным и подстраиваться под ребенка по мере его взросления и жизненных изменений. Мы знаем, что дети не всегда будут детьми, что они столкнутся с реальностью, рано или поздно повзрослеют, покинут гнездо и построят собственную жизнь (но по-прежнему сохранят с нами связь, хоть и на расстоянии). На протяжении этого долгого пути мы постепенно учимся их отпускать. Мне кажется, все родители хотят, чтобы их дети стали независимыми взрослыми и достигли успеха сами, хотя, если ваши дети еще совсем маленькие, вам может быть трудно представить их такими.
В процессе роста и развития ребенка будут меняться его потребности, а следовательно, и ваши с ним отношения. Реакция на потребности и поддержка тоже будут меняться. Со временем на отношения начнут влиять факторы внешней среды, в том числе незначительные повседневные изменения и длительные стрессоры. В это время ваша связь с ребенком поможет ему не терять почву под ногами и не ощущать бессилие, даже если сами вы при этом будете чувствовать себя бессильными. Ваши отношения с ребенком — опора и поддержка, «контейнер», внутри которого ребенок надежно защищен. Не сам родитель играет роль этого контейнера, ведь его задача не в том, чтобы просто находиться рядом и сглаживать все шишки; скорее, отношения ребенка и родителя выполняют функцию безопасного пространства, где ребенок получает эмоциональную поддержку. В то же время эти отношения как якорь и безопасная гавань, куда можно вернуться за утешением и заботой.
Отношения — это связь, которая выстраивается между вами со временем, в результате множества повседневных взаимодействий и совместного опыта. Отношения с детьми меняются точно так же, как меняются отношения с друзьями, сестрами и братьями, партнерами и супругами. Кроме того, от родителей зависит, какие именно истины об отношениях усвоит ребенок и какую модель отношений воспримет за образец для всех дальнейших жизненных взаимосвязей; от родителей же зависит, научится ли ребенок себе доверять. Даже мои дети, которые уже в колледже, звонят домой, чтобы «вернуться на базу» и «сверить координаты». Вроде бы это уже не детское требование поддержки, но так ли сильно оно отличается от поведения школьника, который ждет, чтобы родители пришли домой с работы или забрали его с тренировки, и испытывает облегчение и спокойствие, увидев их снова? Родители — родная гавань, куда всегда возвращаются детские корабли.
Однако способ удовлетворения детских потребностей будет всегда меняться, потому что потребности тоже будут меняться. Реакции обрастают нюансами, а со временем становятся все более опосредованными. Мы отступаем в сторону и пытаемся понять, в чем нуждаются наши дети, превращаясь из младших школьников в подростков, а затем в молодых взрослых. Ступая (порой демонстративно) на путь самостоятельности, отталкивая нас и отделяясь от нас, дети в то же время хотят и ждут, чтобы родители переориентировались и начали помогать им по-другому. Представьте, будто вас с ребенком связывает тонкая нить: когда он был младенцем, нить всегда была натянута, и вы находились в непосредственной близости друг от друга. Потом младенец подрос, и нить ослабла, между вами возникла некоторая дистанция, но вы по-прежнему могли ласково тянуть за эту нить и напоминать ребенку, что если вас не видно и не слышно, вы все равно рядом в случае необходимости. Ребенок тянет за нить, когда хочет, чтобы вы подошли ближе, позволяя вам понять его потребности и отреагировать на них. Напряжение нити гибко регулируется: натягивать и ослаблять ее могут оба. Подросткам и молодым взрослым тоже нужна эта нить: они могут громко кричать «оставь меня в покое», «выйди из моей комнаты» и «хватит пылесосить», «ты мне не нужна», заявляя о своей потребности в одиночестве, дистанции и независимости, но они все равно хотят, чтобы вы были рядом и могли прийти на помощь в случае необходимости, даже если она возникнет позже (и внезапно). Иначе говоря, нить удлиняется, ослабляется, но не рвется; она соединяет вас, а различная степень натяжения сообщает о различных потребностях ребенка. Даже подростки тянут за эту нить, и чаще всего это происходит неожиданно. Естественно, это сбивает с толку.
Казалось бы, хватит с нас неопределенности, но нет: отношения с каждым из детей могут быть разными. Молодым родителям никто не выдает инструкцию, как построить наилучшие отношения; впрочем, таких и не бывает. Возможно, это очевидно, но все же стоит отметить, что в отношениях всегда участвуют двое, и у каждого из них есть прошлое и меняющиеся потребности, которые должны быть удовлетворены. С одним ребенком у нас может быть сходный темперамент и личностные черты, и тогда общение будет складываться легко и как по маслу. Другой может оказаться нашей полной противоположностью, и нам будет трудно его прочесть и понять, угадать потребности и отреагировать на них. Одному ребенку может нравиться физический контакт; другой, наоборот, не любит, когда его гладят по голове и массируют спинку, если он сам не попросит. Один ребенок будет прилежным и сосредоточенным в учебе, переживать из-за оценок; другой плюет на домашку и оценки и предпочитает танцевать, играть в видеоигры, разбирать и собирать компьютеры и коллекционировать жуков. Любящее взаимодействие с каждым из детей будет разным: это два разных человека, у них два разных пути. Но оба эти человека находятся в отношениях с вами.