Ингрид очень храбрая и выдерживает трудный путь без жалоб.
Моя мама вела дневник. Втайне от меня. Она мне о нем никогда не рассказывала, даже когда я повзрослела. Она кратко записывала подробности моих ранних лет на скупой горстке страниц. В этом тонком блокноте в черном кожаном переплете содержится все, что я знаю о первых восьми годах своей жизни.
Он начинается с маленькой черно-белой фотографии. На снимке я, трехлетняя девочка, босиком и в шортиках, и надпись: «Бандеков. Ингрид, лето 1944 года». На странице лежит конверт, датированный 4 июня 1944 года. В нем, если верить маминой записке, хранятся прядки моих волос. И если все это выглядит весьма обычно (ведь такой дневник могла вести любая любящая мать, стремящаяся запечатлеть мгновения детства своей дочери), то содержание производит совсем другое впечатление. Записей в книжке очень мало, не более четырех-пяти за каждый год из пяти лет, что моя мама вела дневник. Любопытен и характер самих записей: все они – от третьего лица. Гизела всегда называет себя Mutti (немецкое разговорное слово, означающее «мамочка, мамуля») и никогда – «я».
Впоследствии я узнала, что в последние годы войны подобный вид дневника от третьего лица в Германии был не редкостью – возможно, мама сделала так, чтобы ее детям было легче его читать. Но, учитывая, что она никогда не рассказывала нам о своем дневнике, такое бережное объяснение кажется маловероятным. Ее удивительно отстраненный стиль письма скорее подчеркивает, как трудно маме было соответствовать своей роли и ту дистанцию, которую я всегда ощущала между нами.
Тем не менее дневник дает мне некоторое представление о том, каким ребенком я была. Запись в честь моего дня рождения 11 ноября 1944 года гласит:
Ингрид исполнилось три года. Для своего возраста она довольно низенькая, но прекрасно развивается и хорошо сложена. Она обладает силой воли и крутым нравом. Характер у нее спокойный и стойкий. Она не обращает внимания на незнакомых людей: в этот момент ее маленькое эго выходит на первый план и стремится занять слишком много места в ее крошечном мире.
Следующая запись, датированная месяцем позже, намекает на мое желание завоевать расположение матери. В обеденный перерыв я почему-то осталась наедине с Дитмаром, и, когда мама вернулась, она отметила:
Ингрид кормила брата с очень серьезным лицом, как это всегда делает мама.
Если верить дневнику, особых достижений у меня не было. За весь 1945 год мама приложила ручку к бумаге всего пять раз: два раза она описала, как я перенесла корь, один раз сообщила радостную новость о том, что я больше не боюсь нашей собаки, и еще два раза отметила, что в моей речи по-прежнему сохраняется медлительность («Она не строит полных предложений, максимум – три-четыре слова»). Полагаю, мама прекрасно знала, что мой детский язычок с таким трудом ворочал немецкими словами по весьма веской причине. Но на страницах записной книжки об этом не написано ни слова.
Она также не останавливается на предположительно травмирующем периоде в моей жизни в следующем году. Летом мама лаконично сообщила, что меня (и, предположительно, Дитмара) отправили в детский дом, расположенный более чем в 250 километрах отсюда, в Лобетале, недалеко от Берлина. Как мы туда попали? Я не знаю: об этом, как и о многом другом, ее дневник умалчивает. Она написала только одно:
Мамочка заболела, а Ингрид с 5 августа по 1 ноября живет в детском доме в Лобетале. Там она подхватила свинку, но переносит ее не очень тяжело.
Спустя десятилетия я узнала, что болезнь мамы на самом деле была нервным срывом. Возможно, причиной послужили крах ее брака и необходимость заботиться и нести ответственность за двух маленьких детей. Возможно, его спровоцировала напряженная жизнь в условиях оккупации; постоянный страх ареста или – что еще хуже – изнасилования. Первая запись в блокноте за 1947 год говорит о том, что она решила сбежать и вовлекла в свои опасные планы моего отца, хотя они по-прежнему были далеки друг от друга.
1 мая 1947 года. Папа отвозит обоих детей в детский дом в Лобетале. Мама хочет нелегально пересечь границу.
Я не стану делать вид, что когда-либо была близка со своей мамой, и не буду утверждать, что хоть иногда ощущала ее любовь, которую ребенок воспринимает со стороны родителя как должное. Очевидно, Гизела тоже об этом знала; в другой краткой записи, сделанной маминым почерком, отмечается, что я всегда гораздо больше любила бабушку. «Бабушку любят больше всех, часто больше, чем маму. Она отлично ладит с детьми». Но даже несмотря на это я должна признать, что решение вырваться на свободу было бесконечно смелым.
Граница между тем, что менее чем через два года станет Германской Демократической Республикой, и британской зоной оккупированной Германии была как политической, так и физической. Разумеется, покидать советскую зону без специального разрешения было запрещено, а получить его было непросто. Даже упоминание о незаконном пересечении границы в ее дневнике могло – если бы его обнаружили – привести к допросу, заключению в лагеря молчания или к кое-чему похуже.
Кроме того, путь к границе был столь же тяжелым и сложным, сколь и опасным. Хотя Бандеков находился менее чем в пятнадцати километрах от реки Эльба, по которой проходила бо́льшая часть границы с британской зоной, пересечь ее было невозможно. Мама уже совершила тайную пробную вылазку и, должно быть, обнаружила, что ближайшие мосты в Лауэнбурге и Дёмице взорваны: их в 1945 году уничтожила отступающая немецкая армия. Единственный сохранившийся мост находился в 150 километрах к югу, в Магдебурге.
Поскольку железные дороги страны все еще находились в неприглядном состоянии, а частные автомобили (не говоря уже о бензине для их заправки) являлись редкостью, в одиночку добраться до Магдебурга здоровому взрослому человеку было бы непросто. Мама была не здорова, и ей пришлось бы тащить на себе двух маленьких детей. Скорее всего, такая перспектива ее пугала. Обремененная Дитмаром и мной, она ничего не могла взять с собой в дорогу. Если бы мы втроем отправились в путь и – в случае успеха – оказались на британской территории, на нас была бы та же одежда, в которой мы выехали.
О том, что в 1947 году было практически невозможно просто перебраться из одного места в другое, свидетельствует запутанный маршрут побега, который моя мама тщательно описала в дневнике. Если проследить его сейчас по карте, то первая часть путешествия вела нас на восток, а не на запад: все глубже в советскую зону и прочь от цели, к которой мы стремились. Мы отправились в путь 30 июня и преодолели на лошадях и в повозке двадцать пять километров до маленького городка Любтен. Здесь мама нашла гостиницу, в которой мы остановились на ночь и где дожидались прибытия ее соучастника на следующее утро.
Понятия не имею, как моему отцу удалось раздобыть документы для пересечения американской зоны на территорию, контролируемую Советским Союзом, и где он достал автомобиль, в который мы вчетвером погрузились в то утро. Я знаю только, что тридцатикилометровый путь на восток, в город Людвигслуст, стал последним мероприятием, которое наша семья предприняла в полном составе.
Причина, по которой мы отправились так далеко на восток, обнаружилась на станции в Людвигслусте. И платформа, и поезд, который должен был доставить нас обратно на запад, в Магдебург, были переполнены. Тем летом в пути находились более десяти миллионов беженцев и освобожденных военнопленных: как и мы, многие отчаянно пытались пересечь границу. Каким-то образом (мне так и не раскрыли, каким именно) у нас оказались драгоценные билеты на поезд: в мамином дневнике записано только, что вагоны были настолько переполнены, что отцу пришлось втолкнуть нас ей в руки через окно. Она не упоминает, что он с нами не поехал, а остался на платформе и (мне нравится так представлять) помахал на прощание жене и детям.
Магдебург находится более чем в 150 километрах к югу, и поездка на поезде заняла весь день. Когда мы наконец прибыли, был уже вечер, и мы устали и проголодались. Поиск еды был непростой задачей: в 1945 году Магдебург подвергся мощнейшей бомбардировке, и к моменту нашего приезда все еще представлял собой город руин. И хотя он располагался в советской зоне, наши продовольственные карточки там не действовали. Оставшись одна с двумя маленькими детьми в чужом разрушенном городе, мама выбрала единственный доступный вариант: нашла торговца на черном рынке и отдала шестьдесят марок за несколько кусков хлеба.
В мамином дневнике нет никакой информации о том, где мы остановились на ночлег. В Магдебурге царил такой хаос, что найти гостиницу нам вряд ли удалось. В записях лишь говорится, что мы оставались в городе весь следующий день и сменили жилье вечером, чтобы быть ближе к следующему этапу нашего пути.
Сначала нам нужно было сесть на поезд из Магдебурга, идущий на север, в деревню Гёрендорф. Границей между востоком и западом здесь служила речушка Аллер. На другом берегу находилась деревушка Бардорф, расположенная в британской зоне. От нее нас отделяли лишь медленно текущие воды Аллера. Но там не было ни лодок, ни мостов, и единственным способом пересечь реку было перейти ее вброд. Что мы и сделали.
Много времени это не заняло, ведь Аллер и в лучшие времена не был полноводным, а в разгар лета и вовсе обмельчал. Тем не менее испуганной молодой женщине с двумя маленькими детьми в летний полдень, должно быть, пришлось нелегко. Вероятнее всего, она боялась, как бы ее не увидели пограничники, и молилась, чтобы ни Дитмар, ни я не закричали и не выдали нас. Единственная сохранившаяся у меня запись – это строки, которые мама записала позже в свой блокнот:
На улице жарко. Ингрид очень храбрая и выдерживает трудный путь без жалоб.
Наконец мы достигли цели. Мы выползли на берег и после долгого перехода по «ничьей земле» добрались до британской зоны. Мы были свободны.
Моя мама не могла этого знать – хотя, учитывая срочность и решительность, присущие ее лаконичному рассказу о нашем бегстве с востока на запад, она, должно быть, чувствовала, что железный занавес начинает опускаться, – но мы сбежали как раз вовремя. К сентябрю 1947 года границы между советской зоной и зонами ее бывших западных союзников тщательно охранялись новым притоком войск НКВД, а вскоре был отдан приказ расстреливать потенциальных перебежчиков на месте.
Как ощущался тот летний вечер для Гизелы фон Эльхафен? Что значило для нее оказаться по другую сторону границы, убежав с детьми на неизвестную территорию, обещавшую большую свободу? Жаль, что я сейчас не могу ее об этом спросить.
Проведя в пути целый день, мы прибыли в Вунсторф, маленький городок к западу от Ганновера, предпоследнюю остановку на пути мамы к ее родному дому в Гамбурге. Я намеренно говорю «путь мамы», поскольку последний его отрезок она проделала в одиночку. Ее дневниковая запись – как всегда, немногословная, – зафиксировала абсолютно новую судьбу, уготованную Дитмару и мне: «4 июля: в Локкум, детский дом».
Она вывезла нас из советской зоны на, как ей казалось, менее опасную территорию британского сектора. На этом она посчитала, что выполнила свой материнский долг. Едва доставив нас на новое место, она тут же уехала. Свою вторую ночь на британской территории я провела рядом с приютом для нежеланных детей.
Следующие шесть лет я проживу в одиночестве и изоляции под опекой церкви. В сущности, моя новая жизнь началась точно так же, как закончилась старая: в холоде и страхе.