Между тем как победы и переговоры увеличивали славу Франции, внутренние дела шли также по моему желанию. Государство перерождалось с удивительной быстротой. Я ревностно этим занимался: исключая нескольких жителей Сен-Жерменского предместья, которых нельзя было ничем исправить, и нескольких демократов-фанатиков, вся нация рукоплескала моим деяниям и пламенно обнаруживала свой восторг.
Чтобы не обвинили меня в преувеличении при рассказе моих собственных дел, я приведу слова человека, который был моим поклонником как идеолог и врагом как фанатик и историк.
«Славный в войне и в мире, Наполеон помрачил блеск всех великих мужей древнего и нового мира; воспоминание о его подвигах в Египте и в Италии воспламеняло все умы, было предметом всех разговоров. Отблеск древности в его прокламациях и речах переносил нас в лучшие времена Афин и Рима, выказывая и великий гений его, и возвышенную душу.
Он извлек республику из ничтожества и дважды возвел ее на высочайшую степень славы и могущества. Он удалился, и она упала; возвратился, и она восстала снова, враги его торжествовали в его отсутствие; как новый Геркулес, он восторжествовал над ними. Его удаление было знаком к войне; его присутствие — залогом победы и мира, не только с Австрией, но и с Россией, Англией, Турцией, Португалией, Германией и принцем Оранским. Даже от варваров исторг он выгодный для Франции союз. Тунис и Алжир сделались нашими друзьями; французы, не опасаясь более жестокости дикого африканца, уже свободно проходят с судами своими Средиземное море; ливийские морские разбойники не оскорбляли более флага республики.
Наполеон потушил междоусобные раздоры, возвратил изгнанникам их Отечество и папе Пию VI почести погребения, договором с Пием VII он успокоил совесть и сохранил нравственность французов.
Он обессмертил свой век, издав несколько важных уложений и узаконений. Наши финансы одолжены ему своим благосостоянием; должностные люди — исправною платою жалованья; армия — честью своих знамен и точным получением содержания; путешественники — спокойными дорогами; купцы — восстановлением каналов; мореходцы будут ему обязаны со временем свободою мореплавания.
Франция приняла во всем свой прежний блеск: дворцы, разрушенные временем или яростью людей, восстановлены; воздвиглись новые памятники, которые будут говорить некогда о нашей славе. Искусство повсюду украшает природу; развалины, плачевные памятники прошедших раздоров, исчезают; великолепные здания оканчиваются под влиянием мудрого правления. Вот плоды достигнутого им мира и водворенного им согласия. Он положил конец революции и уничтожил источник несчастий всего мира».
Эти похвалы были только повторением того, что говорила вся Франция. Ораторы на кафедрах, магистраты в своих депутациях, писатели в сочинениях не находили достаточно сильных выражений для прославления моих подвигов, не могли вполне передать порывы народной благодарности. Но как ни были преувеличены выражения тех, которые выдавали себя за отголоски общего мнения, совесть говорила мне, что похвалы их были истинны и что я их заслуживал.
При всем том я чувствовал, что нашей системе недоставало определительности. Хотя я и желал дать революции твердое и прочное основание; но видел, что для достижения этой цели мне должно было победить антипатию между новым и старым порядками вещей. Они образовали два разряда, которых выгоды были совершенно противоположны. Все прежние государства, существовавшие согласно с древним народным правом, считали себя в опасности от духа революции; она же, наоборот, только сама могла найти поручительство в своей самостоятельности, или заставив неприятеля договариваться, или уничтожив его, если он не согласится ее признать.
Мне назначила судьба каким бы то ни было образом окончить эту борьбу; я был главою той многочисленной партии, которая стремилась ниспровергнуть систему управления всего мира со времени падения Римской империи, и потому я сделался предметом ненависти всех, находивших свои выгоды в сохранении этой вековой ржавчины; ненависть их была несправедлива, потому что только я один мог восстановить порядок и согласить выгоды обеих сторон. Если бы партии могли рассуждать и принудить себя к взаимным уступкам, мы бы через неделю были во всем согласны.
Более гибкий характер мог бы предоставить времени разрешить часть этой задачи; но, читая в глубине сердец этих партий, я уверился, что они делили надвое Европу, как во времена реформации, и что трудно и продолжительно будет их примирение.
Несмотря на это, я готов был все предпринять для достижения подобной цели. Задача эта была сложнее, нежели полагала подложная рукопись острова св. Елены. Нужно было не только доставить победу революции или погибнуть с нею, но еще примирить ее с внешними неприятелями и успокоить внутренних врагов до того времени, пока не произойдет совершенное слияние их выгод; а для этого нужны были по крайней мере два поколения. Я позже буду иметь случай объяснить, что автор рукописи несправедливо смешивает революцию в отношениях ее собственно к Франции с революцией в различных проявлениях ее относительно прочих держав, и в особенности эпоху признанной уже империи с эпохою республики.
Я посвятил целых два года (1801–1803 гг.), чтобы излечить раны Франции, сблизить выгоды и мнения и утишить волнения страстей. Успех превзошел все мои надежды; но он не должен был слишком увлекать меня. Роялисты смотрели на тогдашнее положение дел как на путь к контрреволюции, а их противники находили, что я слишком далеко зашел по стезе, которой они так страшились.
Создать во Франции одну общую выгоду и заставить другие державы уважать и признавать ее, вот в чем заключалась явная цель моего назначения; я понял: чтобы дать Франции твердое основание, нужно было согласить ее внутренние учреждения с учреждениями древних держав, а потом усилить ее до того, чтобы они не могли безнаказанно нападать на нее.
Между тем против меня составился заговор. Для лучшего успеха было собрано множество заговорщиков. В течение суток мы были уведомлены обо всем, так хорошо были выбраны поверенные. Я хотел только наказать людей, старающихся нарушать спокойствие государства, и потому должен был собрать неопровержимые доказательства, чтоб уличить их.
Пишегрю был главою заговора. Этот человек имел более храбрости, нежели талантов. Подобные намерения меня мало беспокоили; я знал, что они не слишком важны и что притом общее мнение не одобряло их. Роялисты могли меня захватить или даже умертвить, но не продвинулись бы ни на шаг вперед. Все хорошо в свое время.
Партии хотя еще не пали, но уже теряли свои силы; взаимные опасения их приковывали к моей колеснице всех рассудительных людей. Предводители роялистов, совершенно забытые со времен успокоения Вандеи, хотели снова появиться на политическом горизонте. Желание их было естественным следствием усиления моего могущества; я возобновлял единодержавную монархию: это значило охотиться на их полях.
Республиканцы страшились высоты, на которую я был вознесен обстоятельствами, и не доверяли употребление моей власти. Они боялись, чтобы я не восстановил древнюю монархию с помощью моей армии. Роялисты поддерживали этот слух и старались выставить меня неблагоразумным подражателем государей древности. Другие, более хитрые, глухо распространяли, что я старался восстановить власть только для того, чтобы поднести ее Бурбонам, когда она будет доведена до того состояния, что им можно будет предложить ее.
Умы посредственные, не умевшие оценить моих сил, верили этим слухам, целью которых было увеличить партию роялистов и уронить меня во мнении народа и армии; потому что как тот, так и другая стали сомневаться в моей приверженности к их пользам.
Я не мог позволить этому мнению распространяться, потому что оно могло расстроить нас. Надобно было во что бы то ни стало разуверить в этом Францию, роялистов и Европу, чтобы они знали, что обо мне думать. Частное преследование подобных слухов всегда производит дурные следствия, потому что оно не искореняет зла. Впрочем, это средство было невозможно.
Я вскоре узнал, что Моро был в сношениях с заговорщиками. Дело становилось более щекотливым, потому что он был чрезвычайно любим народом. Ясно, что им выгодно было его привлечь. Он был слишком славен, и мы не могли ужиться в согласии. План кампании 1800 года, который он не хотел или не умел оценить, был первым поводом к несогласию между нами и открыл притязания Моро. Он слишком много мечтал о своем превосходстве, чтобы слепо мне повиноваться. Надобно было отыскать приличный способ нас разлучить, и он нашел его, осуждая при всяком случае все меры, которые я предпринимал, и нимало не обращая внимания на мои старания привлечь его к себе.
Говорили, будто я завидовал его славе: это клевета; но он действительно мне завидовал. Я уважал его, как хорошего полководца. Его друзьями были все мои недоброжелатели, то есть очень многие. Они бы прославили его как героя, если б он погиб. Я хотел его сделать тем, чем он был в самом деле, то есть человеком второстепенным, и успел в этом: удаление погубило его, друзья о нем забыли, и впоследствии никто уже не вспоминал Моро.
Более важное обстоятельство присоединилось к этому делу. Моя внешняя полиция вместе получила сведения о заговорах, составленных в Лондоне Жоржом, Пишегрю и другими агентами роялистов и в Штутгарте англичанином Дрейком. Не совсем доказано, было ли что-нибудь общее между этими заговорами. В то же самое время герцог Энгиенский находился у берегов Рейна, и уверяли, что Дюмурье также прибыл туда.
Тотчас началась страшная тревога между шпионами Фуше: нет никакого сомнения, говорили они, что герцог — душа заговора: зачем бы иначе Бурбон прибыл к вратам Страсбурга, в страну, где он хотя и имеет много сношений, но вместе с тем подвергается великим опасностям? Как поверить, что его присутствие и пребывание Жоржа и Пишегрю в Париже не условлены?
Сосредоточив революцию на главе моей, я облегчил способы ниспровергнуть ее. Казалось, что как скоро не станет первого консула, то можно будет тотчас же поднять белое знамя; это было несправедливо; но все обстоятельства этого происшествия невероятным образом согласовались с теми, которые побуждали меня утвердить мнение Франции.
Желание угодить мне подстрекало тайную полицию открыть этот заговор; несколько перехваченных писем побудили меня приказать захватить герцога; по донесениям шпионов, мы должны были найти в его бумагах тысячу доказательств.
Мне было важно утушить, с одной стороны, жалобы партии, желавшей революции без демагогии, а с другой — отбить у предводителей роялистов охоту производить новые раздоры во Франции. Я принял намерение нанести решительный удар, необходимый для того, чтобы утвердить мнение двух миллионов французов, прилепившихся к революции и за нее сражавшихся.
В Страсбург были посланы приказания выслать ночью незначительную колонну в Кель, чтоб окружить деревню Эттенгейм, где находился принц Энгиенский, и, забрав там и в Оффенбурге всех чужестранцев, доставить их в Париж. Моему адъютанту Коленкуру, бывшему тогда дежурным, было поручено передать эти приказания и оправдать исполнение их перед Баденским герцогом. Известно, что Дюмурье там не было; ошибка произошла от имен: графа Тюмери почли за него. Впрочем, все было в точности исполнено.
Полиция продолжала уверять в существовании огромного заговора и в скором прибытии нескольких сундуков с бумагами, которые его вполне докажут. Намерение мое было собрать высший национальный суд, пригласить в оный часть сената, высших чиновников и предводителей армии и заставить его произнести торжественный приговор; приказания мои для этого были отданы.
Кирасирский полковник Преваль, отличный офицер, был призван из Компьеня для составления донесения согласно с существующим постановлениями. Отец его был полковником того же полка под начальством принца Энгиенского, и он благородно отверг это предложение.
Между тем полиция осмотрела бумаги принца и не нашла в них ни малейшего признака заговора. Должно было отказаться от мысли высшего национального суда, ибо оправдание принца еще более бы сделало ненавистным нарушение неприкосновенности империи и вообще все это дело. Оставалось два пути: первый и единственно благоразумный был удержать его до заключения общего мира, на основании полицейской предосторожности, как хотевшего произвести беспорядок в Эльзасе; второй — предать его военному суду как эмигранта, поднявшего оружие на Отечество, с условием, однако же, удержать его военнопленным до заключения мира, в случае если он будет оправдан судом. Я предпочел второй, согласно с мнением главнейших лиц государства.
Всем известно, что комиссия приговорила принца по его собственному признанию, ибо он в 1793 году входил с оружием в руках во Францию. Всякий также знает, что мне вовсе не было известно о том, что он вверял судьбу свою моему великодушию, ибо мне сказали об этом и о письме, которое он хотел мне писать, уже по исполнении приговора, который, согласно с военными законами, был исполнен до закрытия заседания. Мне совершенно не были известны печальные подробности, сопровождавшие это несчастное происшествие; достаточно уже и того, что на меня пала ответственность за самое событие…
Я был увлечен вероломными наущениями, ложными доносами, силою обстоятельства. Рассматривая это дело как дело государственное, я мог допустить даже преступление, ибо оно распространило страх в приверженцах возврата прежнего образа правления, прекратило внутренние беспокойства и дало трем миллионам французов, столь высоко возведшим меня, непреложное доказательство вечного моего разрыва с Бурбонами…
Процесс Моро и заговорщиков, к которым он был причислен, производился с большею торжественностью и продолжался еще несколько месяцев. Прочие преступники не заслуживали подобного снисхождения. Они все были старые заговорщики, от которых надобно было очистить Францию. Мы в этом успели, потому что с того времени они более не появлялись.
Пишегрю был найден удавленным на своей постели; разумеется, сказали, что это сделалось по моему приказанию; но к чему мне было спасать этого преступника от неизбежного приговора? Он был не лучше других, и для его осуждения существовали судилища. Я никогда ничего не делал без цели.
Много рассуждали об этом происшествии и о том, что я должен был предпринять в такую решительную минуту. Всякий рассуждал, согласно со своими видами: одни хотели, чтобы я докончил уничтожение республиканской гидры, остался бы консулом и приготовил Бурбонам цветочное ложе для их возвращения. Другие хотели, чтобы я соединил выгоды революции с моими и остался бы на всю жизнь консулом; это бы утвердило, по их мнению, свободу в республике и дало вместе с тем правлению приличную твердость.
Такие доводы хороши для школьников. Избирательное правление всегда порождает смуты; оно даже достойно порицания там, где допускаются к избранию одни только законные династии, как это было в Польше или Германской империи. Но в государстве, царствовавший дом которого в изгнании в чужих краях, избирательное правление было бы верхом безумства. Как, в самом деле, избежать, чтобы всякое избрание не породило междоусобной войны, в которую вмешались бы и чужеземцы? Мы могли бы почесть счастьем, если б отделывались при каждом консуле потерею провинции, колонии или части прав народной независимости. Если б Англия по смерти Кромвеля осталась избирательным государством, то Людовик XIV и Стюарты покорили и раздробили бы ее.
Разумеется, если бы это касалось только до меня, то я очень легко мог бы остаться властелином и в звании консула; но тут дело шло о благе Франции, и я слишком ее любил, чтобы оставить в ней избирательное консульство; я лучше призвал бы Бурбонов. Тысячи томов написаны о правилах правления и учреждениях, наиболее приличных государствам; но мы немного подвинулись вперед со времен Ксенофонта.
Эти прения, вероятно, еще долго будут занимать мир, от того что их поддерживают одни без убеждения в своих собственных словах, другие без надлежащего познания дела. Одни, проповедуя неисполнимые теории, все запутывают в пустой надежде увеличить, как они называют, свободу народа: дело, без сомнения, достойное всякого уважения, но весьма не определительное, и которое каждый хочет определять согласно со своими выгодами и страстями. Много пустых голов даже твердо уверены в возможности народного правления, или чистой демократии.
Другие предлагают допустить аристократическое правление или учреждением патрициев в республиках, или влиянием высшего дворянства в монархиях. Они имеют своих якобинцев, которые под видом защиты народных прав против трона защищают только свои феодальные привилегии насчет королевской власти. Таковы были стокгольмский сенат, польские сеймы и даже французский парламент.
Наконец, третьи проповедуют неограниченное правление, или от того, что они к нему привыкли при ведении дел, или от того, что они привержены к власти, которую со временем надеются захватить в свои руки. Однако ж кажется, что история и рассудок могли бы привести различные теории насчет правления к простейшим выражениям, и, вероятно, мои слушатели пожелают, чтоб я им развил мысли мои насчет этого предмета, в то время когда я приобрел некоторую опытность в правлении.
Демократия может только там назваться господствующей, где народ непосредственно избирает своих предводителей и где они поочередно опять вступают в класс народа. Она никогда иначе не существовала, как только по названию и в малых государствах; даже в Риме она существовала временно. Везде народ, возбужденный честолюбцами, подпадает, но по прошествии нескольких лет, под владычество аристократии.
При теперешнем положении Европы ни одна большая держава не могла бы существовать, как демократическая республика; даже и небольшие швейцарские кантоны едва удерживаются, и стоит только знать, что там происходит, чтобы постичь глубокий смысл стихов Корнеля: Mais quand le peuple est maître on n'agit qu'en tumulte, La voix de la raison jamais ne se consulte; Les honneurs sont vendus aux plus ambitieux, L'autorite livroe aux plus séditieux и проч. [Когда управляет народ, владычествует беспорядок; голос рассудка безмолвствует; почести продаются честолюбивейшим; а власть предоставлена дерзости бунтовщиков и т. д.].
Пример Соединенных Штатов, приводимый идеологами при всяком случае, есть в глазах рассудительного публициста лучшее доказательство, что республиканское правление истощает способы народа, или обращается в ужасное диктаторство. Американские штаты так слабы, что, имея 10 миллионов жителей, они со стыдом были свидетелями взятия и разорения своей столицы одной английской дивизией, прибывшей морем! Подобный позор мог быть только следствием системы, не допускающей в республиках учреждения сильной регулярной армии и старающейся сколь как можно более противиться мерам правительства.
Республика не может избегнуть этой опасности иначе, как через учреждение неограниченной власти, какую имел, например, комитет общественного благосостояния; но ни один благоразумный человека не пожелает этого своему отечеству вместо умеренной, но твердо основанной монархии. Американские штаты под правлением более твердым сделались бы уже обладателями Америки, по крайней мере до Панамы.
Притом же их ни в чем нельзя уподобить Франции. Нации, имеющей соседями слабых ирокезов или европейские колонии, отдаленные от центра своих действий и силы двумя тысячами лье моря, нечего опасаться, каково бы ни было ее управление: она всегда будет сильнее своих соседей. Соединенные Штаты, перенесенные в центр Европы, не существовали бы десяти лет после мира 1783 года. Нравы народа, совершенно юного, трудолюбивого, занимающегося земледелием, не имеющего ни низшего, совершенно бедного класса, ни дворянства, ни предрассудков, ни опасных соседей, могли способствовать к развитию демократических начал. Все данные были совершенно отличны во Франции; нельзя создать римлян и спартанцев из старой безнравственной монархии.