Положение Франции внушало мне опасения, я посчитал нужным просить мира. В то время мне нетрудно было на это решиться; мир был бы для меня счастьем, а предшествовавшие бедствия произошли не от меня. Если бы я стал просить мира несколько позже, я бы унизился в общем мнении.
Англия отвергла мои предложения и сделала величайшую ошибку; потому что это мгновение было, может быть, единственное, в которое союзные державы могли с уверенностью заключить мир с Францией. Требуя мира, она признавала себя побежденной, а народы легко оправляются от всех бедствий, кроме необходимости склониться под иго превратности счастья.
Английский министр [Гренвилль] отказом своим заставил меня открыть себе обширнейший круг действия и этим помог мне распространить владычество над всей Европой. Форма отказа была так же необыкновенна, как и самые причины его. Я обратился непосредственно к английскому королю; письмо мое осталось без ответа; а секретарь министерства иностранных дел написал Талейрану ответ, в котором говорил, что возвращение Бурбонов во Франции есть единственное средство для окончания беспокойств в Европе.
Странно было видеть, что правительство, которое, два раза договариваясь в Лилле, признавало республику и Директорию, впоследствии не хотело вступить в переговоры с правлением, более твердым и прославленным победами. Конечно, шаткое правление Директории более нравилось Англии, находившей свои расчеты во всех наших бедствиях.
Предлагая Англии мир, я в то же время старался сблизиться с Россией. Император Павел I негодовал на неудачи, которые его войска претерпели в Голландии, и приписывал их англичанам; Суворов жаловался на австрийских генералов, которые очистили малые кантоны в то самое время, когда он производил свое смелое движение. Оскорбленный действиями их, принудившими его к гибельному, хотя и славному отступлению, он имел неудовольствия с эрцгерцогом Карлом, вследствие которых российская армия отделилась от австрийской и вступила в Баварию.
Я воспользовался этим случаем, чтобы примириться с императором Павлом I. Без обмена и выкупа я возвратил ему от 5 до 6 000 человек пленных, одев их, как говорится, с ног до головы; этот поступок произвел желаемое действие; правда, что между нами не было заключено никакого договора; но русские не принимали более участия в коалиции, и армия их вскоре после того отступила в Польшу. Хотя сила этой армии простиралась только от 30 до 35 000, но тем не менее отступление было решительным событием.
Заставят ли меня упорно вести войну отказы Англии и Австрии? Хотя действия на твердой земле Европы более всего обращали на себя мое внимание, но тем не менее я не забывал армии.
Наша Итальянская армия уменьшилась до 30 000 и была оттеснена к скалам генуэзским; 10 000 человек охраняли береговые Альпы и Дофине. Рейнская армия силой более 100 000 человек была расположена на квартирах в Альзасе и Швейцарии, от Страсбурга до Шафгаузена.
Войска наши не осмеливались снова перейти Альпы ввиду превосходящих сил неприятеля, сосредоточенных в долине реки По; однако ж нам необходимо было или в одно и то же время ворваться в Италию и Германию, или нанести на Дунае такие решительные удары, чтобы, предписывая Австрии мир, можно было снова приобрести полуостров.
Я созывал конскриптов, приготовлял оружие, возбуждал чувство народной чести, которое в душе французов бывает усыплено, но никогда не угасает совершенно; скоро я составил армию хотя из молодых и неопытных, но пылких, храбрых солдат.
Как дурна была армия в Италии, так же превосходны были соединенные теперь армии рейнская и швейцарская; я вверил начальство над ними Моро, отправив к нему необходимое число рекрутов, чтобы пополнить его корпуса и дать ему возможность действовать наступательно. Остаток бывших в моем распоряжении войск я собрал под Дижоном, где приказал образовать 40-тысячную резервную армию, которая должна была быть в готовности идти с этого центрального пункта, смотря по обстоятельствам, в Швабию, Швейцарию или Италию.
Так как по конституции VIII года не позволялось консулам лично начальствовать войсками, я решился вверить кому-нибудь резервную армию, а большую предоставить Моро; но, следуя за главной квартирой этой последней, я мог сам управлять действиями обеих.
Но не было никакой возможности преодолеть упрямство Моро, непременно хотевшего играть блистательную роль. Я еще не довольно утвердился, чтобы войти в открытую вражду с человеком, имевшим значительное число приверженцев в войсках, которому не доставало только силы воли, чтобы стать на мое место. Надлежало с ним договариваться как с самостоятельной властью, потому что он действительно имел тогда весьма сильную власть.
Итак, я должен был оставить ему начальство над прекраснейшей армией, какой Франция давно уже не видела, и позволить ему вести ее к Дунаю по его произволу; а сам решился идти с конскриптами своими через С. Готард в Ломбардию и приказал Лекурбу содействовать мне при первых успехах Моро.
Я чувствовал, что наступила выгоднейшая минута напасть на Италию с той стороны, с которой меня менее всего ожидали. Нельзя было терять ни одной минуты, чтобы успеть спасти Геную; переход через С. Готард был бы несколько продолжителен, и потому я предпочел двинуться через С. Бернард, предоставляя первую из этих двух дорог корпусу, который я намеревался взять в подкрепление из рейнской армии.
Я отправился в Дижон в первых числах мая, чтобы ускорить прибытие подкреплений, которые Моро должен был мне прислать, ему необходимо было начать действовать наступательно, и его армия тронулась в последних числах апреля. Силы его простирались до 100 000, не считая значительных гарнизонов в Майнце, Страсбурге и других крепостях на Рейне.
8 мая я прибыл в Женеву и приказал сделать несколько демонстраций к Дофине, между тем как колонны резервной армии уже тянулись через Лозанну в нижний Валис.
Переход верхних Альп был чрезвычайно затруднителен, но я знал, что он возможен. Главную 35-тысячную колонну я направил через большой С. Бернард; генерал Шабран с небольшой дивизией из 4 000 человек двинулся по дороге через малый С. Бернард; генерал Монсее, отряженный с 15-тысячным корпусом из рейнской армии, получил приказание спуститься с С. Готарда к Беллинцоне; небольшая колонна под командой генерала Бетанкура должна была идти через Симплон в направлении к Домо-Доссоле; генералу Тюрро я приказал для отвлечения внимания неприятеля собрать из разных крепостей в Дофине тысяч пять войска и идти через Мон-Ценис и Мон-Женевр к Сузе.
Генерал Ланн, командовавший моим авангардом, вышел 17 мая из местечка Сен-Пьер и направился на большой С. Бернард; обоз был по возможности облегчен, пушки сняты с лафетов, и люди везли их в корытах и в колодах, выдолбленных наподобие саней.
Присутствие мое и величие самого предприятия одушевляли войска, не знавшие преград, когда они следовали за мною.
Я вступил в ущелья Альп, исполненный самого счастливого предчувствия. Эхо вторило громким, радостным кликам армии, предвещавшим мне несомненную победу. Я снова приближался к Италии, первому поприщу моих военных подвигов. Гренадеры мои, взошедши на вершину С. Бернарда, бросали вверх украшенные красными перьями шляпы свои с громкими криками, обыкновенными предвестниками победы.
Мы сделали привал у монастырской гостиницы, где распоряжениями моими, с помощью добрых монахов, совершенно посвятивших себя человеколюбию, заготовлено было несколько жизненных припасов для освежения наших войск. После кратковременного отдыха они весело взялись за оружие и спустились с горы, южный скат которой, представляющий прелестнейшее зрелище, восхищал моих пылких воинов и воспламенял их мужество.
Армия перевалилась за Альпы и, как бурный поток, готова была разлиться в долины Пьемонта. Мы тогда все были молоды: и солдаты, и генералы, — презирали труды и опасности и не заботились ни о чем, кроме славы.
Между тем препятствие, которого важность не была вполне оценена, могло остановить победоносный поход наш в самом его начале. Армия спускалась по долине Дории, опрокинув при Шатильоне небольшой неприятельский отряд, слишком слабый, чтобы остановить наше движение, и достигла крепости Бард, совершенно неприступной и заслонявшей нам дорогу. Гарнизон, составленный всего из 400 человек, не внимал никаким предложениям и отбил все нападения, произведенные мною с помощью штурмовых лестниц.
Можно было прийти в отчаяние, видя себя остановленным подобною горстью неприятелей; но труды и отвага освободили нас из этого сомнительного положения. Пехота Ланна взобралась по тропинке на высоты Альбаредо, но ни лошади, ни орудия не могли следовать за нею.
Я приказал проложить новую дорогу посреди скал, чтобы провести мою кавалерию. Подобно воинам Ганнибала, мои солдаты шли по дороге, проложенной их собственными руками. Карфагенского полководца затрудняли его слоны, а меня — мои орудия. Я отважился провезти их на полуружейный выстрел от крепости через улицы предместья, обстреливаемые с укреплений. Чтобы неприятель не услышал стук колес, я приказал обернуть их соломой.
Все удалось, и мы, полные новою надеждою, продолжали свое движение к Иврее. Этот город уже был взят Ланном, а занимавшие его австрийцы опрокинуты к Романе.
Я прибыл в Иврею, оставив Шабрана для продолжения осады крепости Бард. Я двинул свой авангард в Кивассо, чтобы заставить неприятеля думать, что иду к Турину, но вовсе не намерен был взять это направление. Чтоб успешно исполнить предположение мое и овладеть всеми сообщениями австрийцев, должно было непременно действовать против Милана: взятие его нанесло бы блистательный удар, который, в одно и то же время действуя на мнение народов Италии и распространяя ужас в неприятельской армии, ускорил бы соединение мое с 15-тысячным корпусом, который вел Монсей из рейнской армии.
12 июня мы развернулись на равнине Сан-Джульяно. Слабость сопротивления, оказанного неприятелем при обороне Сан Джульяно, заставляла меня думать, что он отнюдь не предполагал вступить в сражение, но, напротив того, намерен был маневрировать, чтобы достигнуть Генуи и оттуда пробраться в Парму и Модену. Он даже утвердил меня в этом ложном мнении известиями лазутчика, который брал деньги с обеих сторон и, казалось, был предан нам. Ошибка эта, за которую, без сомнения, нельзя обвинять меня, обошлась было нам очень дорого.
Противник 13-го числа сосредоточил свою армию. На следующий день он с рассветом стремительно атаковал нас. Мы не были в готовности принять сражение. Я поспешил расположить свои уступы так, чтоб они взаимно могли друг друга поддерживать.
С обеих сторон открыли живой, убийственный огонь: австрийцы теряли много людей, и Меласс, командовавший австрийцами, пустил в атаку половину оставшейся у него резервной кавалерии. Эта отдельная бригада была опрокинута в болотистый ручей, и неприятель, имевший вдвое более кавалерии, чем мы, уже в начале битвы был лишен ее действия на том пункте, где она могла бы решить победу.
Ланну удалось удержать центр неприятеля; но между тем Отт прошел за Кастель-Чериоло, подкрепленный кавалерией, и угрожал обходом нашему правому флангу. Я противопоставил ему моих гвардейских гренадер. Эти восемь сотен храбрых, подавшись вперед по равнине между Кастель-Чериоло и Виллановой, построились в каре, подобно неприступному редуту, и отбивали повторные атаки австрийских эскадронов.
Пользуясь славным сопротивлением этого отборного войска, я отрядил 5 батальонов из дивизии Моннье к Кастель-Чериоло, чтобы вытеснить засевшую там неприятельскую легкую пехоту. К несчастью, стремительная атака австрийцев на левый фланг дивизии Моннье отделила этого генерала от части войск его, принудила примкнуть к Ланну, оттеснила левую фланговую бригаду и заставила, таким образом, и бригаду Карра-Сен-Сира следовать за движением всех, лишив то самое время, когда застрельщики ее уже вторгались в Кастель-Чериоло.
Однако же кратковременное занятие этой деревни дало моему правому флангу опорный пункт и восстановило дела мои на этом крыле. Зато на левом фланге они шли хуже. Виктор, несколько часов сопротивлявшийся усиленным атакам неприятеля, не мог долее держаться; левый фланг его отступил; центр был прорван и весь корпус его опрокинут в беспорядке. Поражение левого крыла моего, открыв фланг Ланна, заставило его также начать отступление, которое он и произвел в большом порядке.
Уже победные клики раздавались в рядах австрийцев. Все мои генералы считали сражение проигранным. Но Дезе и я думали иначе. Быстрыми шагами приближался Дезе к Сан-Джульяно; 6 000 свежего войска, которые он мне вел, должны были сделать чудеса под предводительством такого начальника. Я употребил все возможные усилия для замедления отступления моего левого фланга, чтобы дать Дезе время прибыть на поле сражения.
После кратковременного отдыха неприятель снова начал сильно наступать; но ошибка, которую сделал Мел ас, лишив свой правый фланг кавалерии, лишила его возможности преследовать нас с должною стремительностью и собрать трофеи победы; если бы эта кавалерия могла быть употреблена для преследования Виктора, она привела бы всю армию мою в величайшее расстройство и доставила бы австрийцам неотъемлемую победу.
Мелас так был уверен в победе, что поспешил в Алессандрию для отправления известия в Вену и Геную об одержанном им успехе, приказав своему начальнику штаба Цаху продолжать наступление походными колоннами по большой дороге в Тортону и собирать плоды победы.
Нисколько не сомневаясь в успехе, Цах двинулся уступами, весьма отдаленными один от другого. За первым уступом, состоявшим из 5 000 отборнейших войск под личным его начальством, следовали на четверть лье расстояния другие три. Как только голова колонны достигла Сан-Джульяно, моя замаскированная резервная артиллерия открыла сильный огонь и распространила смерть в рядах неприятельских; в то же время Дезе произвел стремительную атаку; к несчастью, одна из первых пуль поразила в грудь этого храброго генерала и лишила Францию одного из преданнейших сынов ее, а меня — одного из любимейших сподвижников.
Солдаты наши, озлобленные смертью своего знаменитого начальника, удвоили усилия; неприятель, спешивший навстречу верной победе, остановился в изумлении. Келлерман воспользовался этим мгновением и атаковал его с фланга четырьмя эскадронами. Приведенная в беспорядок неприятельская колонна смялась в кучу, и передняя часть ее, отрезанная и окруженная, положила наконец оружие.
В конце дня вся неприятельская армия отступила в величайшем беспорядке, оставив нам 8 знамен, 20 орудий и 10 000 пленных.
Эта победа была блистательна; последствия ее неисчислимы. На другой день после сражения Мелас прислал ко мне парламентера, чтобы вступить в переговоры. Я с радостью принял предложение, возвращавшее мне одним росчерком пера обладание большею частью Италии, и дозволил Мел асу удалиться с армией на Минчио, с тем чтобы он сдал мне крепости Кони, Алессандрию и Геную, крепостцу Урбино, цитадели Тортоны, Милана, Турина, Пидзигетоне, Пиаченцы, Чевы и Савоны и, наконец, Аронский замок.
Венский кабинет прислал ко мне генерала Сен-Жульена с доверительным письмом самого императора, позволявшим мне полагаться на слова посланного. Намерение двора его было договариваться вместе с Англией, с которою Австрия за два дня до получения известия о Маренгском поражении заключила договор о вспоможении деньгами. Положение было критическое, и договариваться отдельно, спустя неделю после подобного трактата, значило изменять своему слову.
Приняв от генерала Сен-Жульена доверительные письма, я объяснил ему все выгоды, которые могло доставить двору его поспешное заключение мира: без верного поручительства я не мог согласиться ни на малейшую отсрочку; победа поставила меня в такое положение, что я всюду мог с успехом продолжать действия; следовательно, каждая неделя промедления стоила бы Австрии или крепости, или целой области.
Сен-Жульен, более взвешивавший военные выгоды, нежели дипломатическое положение своего кабинета, подписал 28 июля предварительные статьи на основаниях договора в Кампо-Формио. Дюрок отправился с ним в Вену для ратификации.