- Какого хрена ты так испоганился? С какой стати кому-то хотеть ловить болезни?
Я пожал плечами.
- Я не знаааааю, - проныл я, качая головой, в то время как кровь и слезы продолжали течь из глаз, затуманивая зрение.
Я даже не мог смахнуть кровь и слезы с левого глаза, так как века не было.
- Нет, знаешь. О, да, знаешь, и ты расскажешь мне все это, или следующим делом я срежу твои гребаные губы с твоей уродской рожи.
Слезы, сопли, кровь, слюна и жидкость из мокнущих язв и воспаленных пустул текли и капали с моего лица, свисая с подбородка длинными нитями.
- Ладно. Я расскажу.
Все эти пытки не были нужны. Я и так собирался рассказать ей все. Я не стыдился ничего из этого. По правде говоря, я гордился.
- И не используй кучу длинных мудреных слов. Если мне покажется, что мне нужен словарь, чтобы понять твою хитрожопую речь, я начну отрезать другие части, усекаешь? И лучше тебе не быть занудой.
Я кивнул.
- Моим первым сексуальным опытом было растление в мужском туалете "Вулворта"[1], - начал я.
- Если твоя задница рассчитывает на сочувствие, можешь забыть об этом дерьме! Меня насиловали больше раз, чем я могу сосчитать. Мне было всего пять, когда мой папаша впервые заставил меня сосать его грязный старый член, а к десяти годам почти каждую ночь в меня тыкали свои члены клиенты моей мамаши, но я не стала такой, как ты! - сказала Тина, все еще держа опасную бритву опасно близко к моему лицу.
- Это не оправдание, просто объяснение. Тебе важно услышать всю историю, если ты действительно хочешь знать, почему я стал таким.
Тина кивнула.
- Ладно, но если это дерьмо начнет меня утомлять, я снова тебя порежу.
Я сглотнул и почувствовал, как слезы трусости снова вернулись к глазам, но все же начал рассказывать.
- Как я уже сказал, моим первым сексуальным опытом было растление в мужском туалете "Вулворта"...
Мне было семь лет, и я пошел туда с матерью, чтобы она купила новый набор банных полотенец. Она сказала, что я могу выбрать игрушку, если буду тихим и терпеливым и не буду жаловаться, как долго она ходит по магазинам. Помню, она смотрела кухонные полотенца, потом кастрюли и сковородки, наборы посуды и столового серебра, потом мы каким-то образом оказались в отделе женской одежды, где она примеряла платья.
Мы пробыли там почти час и еще не смотрели банные полотенца, но я молчал, потому что очень хотел новую машинку "Хот Вилс". У них только что вышла модель, похожая на "Мак-5" из "Спиди-гонщика", и она мне была просто необходима. Поэтому я терпеливо сидел, пока мама просматривала ряды с юбками и платьями. А потом мне захотелось в туалет. Я спросил маму, и она указала на мужской туалет и вернулась к разглядыванию кричащих сарафанов в цветочек, прежде чем перекинуть их через руку, чтобы взять с собой в примерочную.
Я никогда раньше не ходил в общественный туалет один. Папа всегда ходил со мной, но папы здесь не было, а я был уже слишком большой, чтобы идти в дамскую комнату с мамой. К тому же мама была занята. Поэтому я пошел в туалет сам в первый раз.
В туалете, когда я вошел, был мужчина. Он стоял у раковины и мыл руки. Он выглядел как ведущий игрового шоу. Вот что я о нем помню. У него были хорошие волосы, идеально уложенные, будто он готовился к фотосессии. Его усы загибались на концах, как велосипедный руль, и на нем был небесно-голубой костюм с широкими лацканами. Кажется, я никогда раньше не видел никого в костюме такого цвета. В нем было что-то почти клоунское. Помню, он улыбнулся мне, и помню, какой неправильной была эта улыбка. Даже будучи таким маленьким, я знал, что взрослые не должны так улыбаться детям. Он улыбался мне так, как мужчина улыбается красивой девушке. Мне хотелось поскорее убраться подальше от этой жуткой улыбки.
Я вбежал в ближайшую кабинку, но прежде чем я успел закрыть за собой дверь, ведущий игрового шоу втолкнулся в кабинку следом. Я был слишком мал, чтобы понимать, что он заставлял меня делать. Помню, как плакал, давясь его толстым членом, когда он агрессивно заталкивал его мне в глотку, сжимая мою голову своими огромными руками. Помню его потные, волосатые яйца, хлопающие меня по подбородку, и помню вкус его спермы, когда она заполнила мой рот, и он заставил меня проглотить ее. Помню, как он потрепал меня по голове и сказал, что я отлично справился, а затем наклонился, чтобы оказаться на уровне моих глаз, и предупредил, чтобы я никому не рассказывал. У мужчины был блестящий серебристый револьвер. Он вытащил его из пиджака и сунул короткий ствол мне в рот, туда, где только что был его член. Я до сих пор помню вкус холодного металла. Помню, как мне хотелось убить того человека, бессильная ярость жгла, словно желчь, в горле, но я был так напуган, что был полностью парализован.
- Расскажешь матери - и я застрелю ее прямо здесь, в магазине. Расскажешь отцу - и я выстрелю ему в лицо, но прежде скажу, какой ты маленький сопляк и как ты умолял меня дать тебе пососать мой член. Только представь, как он будет разочарован, когда узнает, что вырастил педика.
Тогда меня назвали так впервые, но, конечно, не в последний раз. Мужчина убрал пистолет обратно за пояс, достал носовой платок и вытер немного спермы с моего подбородка, которая вытекла изо рта. Затем он осмотрел себя в зеркале, провел расческой по волосам, поправил воротник и вышел из туалета и из магазина. Я был так напуган, что простоял там долгое время, прежде чем понял, что обмочился.
Когда я выбежал из туалета искать мать, я ничего не сказал ей о ведущем игрового шоу, который меня растлил. Я просто попросил ее купить мне новые штаны и нижнее белье. Мать была в бешенстве, но далеко не в такой ярости, как две недели спустя, когда визит к семейному врачу выявил, что я заразился герпесом. Он высыпал на моих губах и внутри рта. У меня не было выбора, кроме как рассказать родителям о случившемся. Мой отец, как и предупреждал ведущий игрового шоу, назвал меня несколькими гомофобными оскорблениями и, по сути, обвинил меня в случившемся. Вот так я получил свою первую венерическую болезнь. Тогда их так и называли. ВБ.
Тина скрестила руки на груди и помахала скальпелем.
- Я все еще не понимаю, как ты от минета в туалете перешел к коллекционированию болезней и распространению их на мою черную задницу!
- Терпение. Я как раз подхожу к этому.
Ее глаза сверкнули яростью, и она преодолела разделявшее нас расстояние быстрее, чем я успел моргнуть.
- Не смей, мать твою, говорить мне быть терпеливой!
На этот раз она ударила меня кулаком. Это было внезапно и неожиданно. Попала прямо мне в рот и выбила два передних верхних зуба. Меня и раньше били по лицу бывшие любовницы, как по обоюдному согласию, так и без, но я не мог припомнить, чтобы меня когда-либо били кулаком в рот. Боль была острой и внезапной, но слабее, чем я ожидал. Я почувствовал жгучую боль, как от огня, в пространстве между верхней губой и тем местом, где должен был быть нос, если бы не сифилис. Когда она ударила меня, в ее руке была бритва, и она порезала меня в дополнение к выбитым зубам. Боль быстро утихла до тупой ноющей. Но я почему-то чувствовал себя униженным тем, как меня ударили.
Моя распухшая губа и отсутствующие зубы наполнили меня странным чувством стыда. Было что-то неуважительное в том, что женщина ударила меня кулаком в рот. Я понимал, что это говорит во мне мое собственное женоненавистничество. Я бы не чувствовал того же, если бы она снова ударила меня по щеке или если бы она была мужчиной. Это, конечно, было не очень просвещенно с моей стороны, но я ничего не мог поделать со своими чувствами. На мгновение я испытал глубокое возмущение. Как она смеет! Я уже собирался устроить ей разнос, но напомнил себе о сложившейся динамике сил. Я был ее пленником, и по сравнению со всем, что я мог и, вероятно, должен был вынести от ее рук, несколько выбитых зубов и немного унижения были относительно незначительны.
- Я... я просто пытался собраться с мыслями. Прости. Я не хотел тебя обидеть.
Тина расхаживала передо мной, сверля меня взглядом, с раздутыми ноздрями и напряженными мышцами, делая глубокие, тяжелые вдохи, как боксер, готовящийся к следующему раунду жестокости. Ее взгляд соскользнул с меня на стол, где были разложены ее орудия пыток, а затем вниз, на руку, все еще сжимавшую опасную бритву.
- Нет, пожалуйста. Прости. Я просто пытался собраться с мыслями, - проныл я, уже не так заботясь о своем достоинстве.
Она перестала ходить и просто уставилась на меня с нахмуренным лбом и гримасой. Рука с заляпанной кровью бритвой начала подниматься, и я заплакал и задрожал от страха. Затем она опустила руку и покачала головой, словно очнувшись от какого-то убийственного забытья и признав мою человечность, пусть лишь на мгновение. Мне пришло в голову, насколько легче, должно быть, дегуманизировать меня сейчас из-за моего чудовищного вида. Гораздо легче проявлять сочувствие к красивым. Что-то в нас, кажется, почти встроено вознаграждать красоту и наслаждаться наказанием уродства, как, без сомнения, может подтвердить каждый воспитатель детского сада или учитель начальных классов. Но иногда само твое уродство может быть источником жалости, если не эмпатии. Мне показалось, что я увидел намек на жалость в глазах Тины к уродливому, жалкому созданию, рыдающему и истекающему кровью перед ней.
- Ладно, мудак. У тебя было время собраться с мыслями. Так что, мать твою, говори.
- Я... я думаю, фетиш по-настоящему завладел мной в старших классах. Кажется, теперь это называют средней школой... - начал я.
Еще в средней школе наш учитель ОБЖ, мистер Гиддлман - высокий, бывший баскетболист колледжа с большой кудрявой рыжей шевелюрой и тем, что сегодняшние дети назвали бы "порноусы" - пытался отпугнуть нас всех от добрачного секса, заставляя смотреть сорокапятиминутный фильм об инфекциях, передающихся половым путем. Он выкатил дешевый 8-миллиметровый проектор и раскладной экран, установил все перед классом, а затем выключил свет.
Он особо не предупреждал нас о содержании. Он просто сказал:
- Посмотрите этот фильм. После будет несколько вопросов для обсуждения.
Затем он включил проектор, взял свою газету и сел за стол, закинув ноги и включив настольную лампу, чтобы читать спортивные страницы, пока мы травмировались изображениями больных гениталий.
Фильм представлял собой бесконечный коллаж ужасно зараженных половых органов, сочащихся, мокнущих и кровоточащих, а диктор описывал симптомы в мельчайших подробностях. Такие графичные фильмы не были для нас совершенно новыми. Мы смотрели один месяцем ранее о вреде игр на железнодорожных путях, где показывали людей с ампутированными конечностями, закрытые гробы на похоронах, рельсы, блестящие от крови и внутренностей, заканчивая кадром с манекеном на путях, разносимым в клочья локомотивом на скорости восемьдесят миль в час.
До этого нас угостили фильмом о героиновых наркоманах, потребителях PCP, кокаина и амфетаминов, где показывали женщину в ломке, потеющую, корчащуюся, стонущую, кричащую и рвущую в пустой комнате, похожей на чердак, где на полу лежал только матрас, залитый кровью и мочой. Были свидетельства полицейских, соскребавших с асфальта тела наркоманов, которые думали, что умеют летать, и прыгали со зданий. И одно о женщине, которая поджарила собственного младенца на сковороде. Посыл был ясен - не употребляйте наркотики, иначе это может случиться с вами.
Еще в начальной школе нам показывали фильмы о детях, попавших под машины, чтобы предупредить нас смотреть по сторонам перед переходом улицы, переходить только по пешеходному переходу и соблюдать сигналы светофора и дорожные знаки. Восьмидесятые были другим временем. Такие фильмы сегодня не прошли бы в нашем чувствительном мире, но в семидесятых и восьмидесятых они были обычным делом. Но этот... этот был самым худшим.
Жуткие изображения воспаленных вагин, покрытых гноящимися язвами, словно какое-то ядовитое морское создание, проходили по экрану к нашему изумлению и веселью. Было столько же смешков и хихиканья, сколько стонов и вздохов ужаса. Наши пубертатные мозги были недостаточно зрелыми, чтобы воспринять послание, которое они пытались донести, тем способом, которым они это делали. Это было чересчур. Казалось нереальным. Яички, распухшие до размеров грейпфрутов. Гангренозные члены, гниющие, как перезрелые бананы, и источающие радугу маслянистых жидкостей, запах которых почти чувствовался через экран. Половые губы, настолько изъеденные герпесом, что напоминали жареные свиные шкварки, покрытые острым соусом. Для многих из нас эти фильмы были единственными гениталиями, которые мы когда-либо видели, кроме своих собственных. Тогда не было интернета. Даже когда я стонал от отвращения и пытался отвернуться, я не мог ничего поделать с отвердением моего собственного органа, возбужденного цунами пубертатных гормонов. Смущенный образами, одновременно отвратительными и возбуждающими. Это было похоже на просмотр худшего фильма ужасов и самого графичного порнофильма, объединенных в один безумный кинематографический опыт.
В тот же день, идя домой из школы, я обнаружил, что поглаживаю болезненную эрекцию через дырку в кармане, снова и снова прокручивая в голове эти образы. Я пришел домой и в самый первый раз яростно мастурбировал. И у меня был самый первый оргазм. Это было так неожиданно, что я подумал, что что-то сломал. Честно говоря, я не понимал, что происходит. Но это было так хорошо, что тем вечером я мастурбировал еще четыре раза.
На следующее утро мой член был стерт до крови и распух, как батат. Не зная всего об ЗППП в том возрасте, я беспокоился, не заразил ли я себя сам через мастурбацию. Я беспокоился не о своем здоровье и безопасности, а о том, что родители узнают, что я наделал. Поэтому я никому не сказал. Конечно, через день или два все вернулось в норму. Как только все там пришло в норму, я немедленно снова принялся за самоистязание, дроча свой член, как недисциплинированного ребенка. И знаешь, о чем я думал каждый раз, когда мастурбировал? Знаешь, какие образы заполняли мой разум? Лобковые волосы ведущего игрового шоу, кишащие вшами, гнилостный запах инфекции, исходящей от его распухшей головки, и герпетические язвы, прорастающие, словно зерна граната, вверх и вниз по основанию его члена.