Грин прожил в Вятке один год. Он всячески пытался найти себе занятие: служил писцом в канцелярии, переписывал роли для театра, посещал железнодорожные курсы, был банщиком на станции Мураши, переписывал по заказу отца годовые отчеты земства... Но не было ему в жизни ни места, ни занятия.

Его снова потянуло к морю, он почему-то выбрал Баку. Весь его капитал составляли данные отцом пять рублей, а имущество — плетеная корзинка с необходимым бельем, подушка и старое одеяло.

Он много бродил по стране и часто забывал подробности своих странствий. Но холод и мрак этого отчаянно тяжелого года навсегда остались в памяти и сердце.

Денег ему едва хватило на то, чтобы добраться до Астрахани, да и то пришлось продать кое-что из белья. Оттуда, по совету какого-то бродяги, на маленьком пароходике он доплыл до так называемого Двенадцатифутового рейда, который оказался настоящей улицей на воде. Пароход прибывал туда поздно вечером, и у Грина осталось впечатление иллюминации в море: огни пристаней, пароходов и барж сияли вверху, а отражения — внизу. В Баку он попал уже привычным ему способом: «за работу». Дальше начиналась тьма голодного и холодного безвыходного существования босяка.

Александр Степанович был человеком с пылким и точным воображением. Все его фантазии устойчиво жили в его памяти. Но все попытки вспомнить подробности бакинского существования были сходны с усилиями припомнить ускользающий сон.

Сначала Грин поселился жильцом в квартире у старика грузчика, но безработица среди моряков была велика, и Грин очень скоро перебрался в ночлежку. Но и из ночлежки его выгнали, когда он пожаловался, что у него украли мешок с вещами. Окончательно превратившись в босяка, он ночевал в духанах, не топившихся зимой, прямо на полу, «за ради Христа», или в недостроенных домах, на груде сваленных кирпичей, а иной раз в пустых котлах, лежавших возле заводов, под опрокинутой лодкой или просто где-нибудь под забором.

Скорчась, засунув пальцы под мышки, чтобы не отморозить, положив под голову камень, прикрытый шапкой, он лежал и дрожал, пока дрожь не навевала своеобразного нервного тепла, — быть может, просто бесчувственности — и ненадолго засыпал, чтобы утром, чуть рассветет, бежать в трактир, согреться и выпить стакан водки, а если денег не было — в ночлежную чайную, где за три копейки давали чай, фунт белого хлеба и три куска сахара. Часто это было его единственной пищей за сутки...

Когда водились деньги, Грин учинял пир в «кишечном ресторане». Какой-то предприимчивый татарин жарил на огромной сковороде кишки и давал на копейку целую тарелку плохо промытых, но горяче-румяных рубленых бараньих кишок, залитых жиром. Лакомством также считались рыночный пирог с ливером, колбаса, крашенная фуксином в розовый цвет, арбузы и дыни, которые шли почти задаром. В такие дни «богатства» Грин позволял себе пить чай с белым хлебом по нескольку раз в день.

После пропажи вещей он стал настоящим босяком., Работа попадалась только случайная и далеко не каждый день. Ситцевая рубашка, старый картуз, бумажные коричневые брюки, рваные опорки — таков был его наряд.

Одно время он работал на заводском дворе за шестьдесят копеек в день — прибирал, подметал, таскал какие-то трубы. За восемьдесят копеек в день он забивал сваи. Эта работа ему нравилась своим однообразием и бездумностью. В субботу вечером подрядчик приносил деньги и четверть водки: кроме поденной платы каждый получал по стакану. В доках он соскребал краску с пароходов. На погрузке леса на суда платили по рублю, но работа была слишком тяжела. «Стрелять» он так и не научился: он не умел складно врать или нагло преследовать свою жертву, пока она не откупится какой-нибудь мелочью. Только один раз серьезный молодой матрос, которому он скованным от стыда языком бормотал: «Три дня не ел, только что вышел из больницы», повел его в харчевню, заказал столько пищи, сколько босяк мог съесть, ответив на слова благодарности: «Сам знаю, всякое бывает»...

К несчастью, зимой Грин заболел малярией. Лихорадка трясла его через день — от двенадцати часов дня до двенадцати другого дня. Он радовался сорокаградусному жару, который согревал его ночью, но так ослабел, что почти не мог работать. Денег совсем не было даже на чай, и он все время пил воду, а ел объедки хлеба, которые подбирал на цинковых столах.

Когда работы не было, он ходил в «театр босяков»: смотреть, как играют в орлянку.

Это была азартная игра, и полиция запрещала ее, но тем не менее ей самозабвенно предавались все босяки, сходясь где-нибудь на пустыре или в тупике. Кроме босяков, играли в нее «по-крупному» котельщики, получающие по три копейки с заклепки, токари, слесари и даже мастера — в дорогих костюмах, блестящих ботинках, в каракулевых шапках или синих суконных картузах. Александр Степанович рассказывал, что ему приходилось видеть круг, уставленный столбиками золотых монет и стопками кредитных билетов, когда ставили по сто рублей «на удар».

Правила игрь! были строгими. Пятак или, при большой игре, серебряный рубль нужно было метать очень высоко, вертеться он должен был «бабочкой», а не винтом. Запрещалось метать вогнутые или фальшивые пятаки.

Ритуал разрешал каждому игроку поймать монету на лету — «на счастье» или для проверки. Один раз Грин видел, как жестоко били какого-то профессионального игрока, который метал «двухорловый» пятак. Для этого две монеты распиливали вдоль и потом спаивали оловом две половинки с орлами. Иной раз монету просверливали близко к решке и заливали ее оловом.

В те годы в Баку в большом ходу были фальшивые рубли — чугунные и стеклянные, лишь посеребренные сверху. С тех пор у Александра Степановича выработалась привычка, получив рубль, с силой бросать его на тротуар или прилавок: хрупкие фальшивые монеты при этом разбивались.

Игра в орлянку сопровождалась такой отборной руганью, что Грин, человек очень сдержанный и замкнутый, часто не выдерживал «красноречия» игроков и уходил, как он говорил, «очистить уши»...

Многое из пережитого в Баку забылось, но иные фигуры босяков долго являлись Александру Степановичу во сне, — а сны он видел длинные и сложные и хорошо их помнил. Чаще всего его собеседниками были Рваный рот, Купецкий сын и Васька Несчастный.

Рваный рот был высокий оборванец с полуинтеллигентным актерским лицом. Обычно он обходил столики, выпрашивая «рюмочку». Он принадлежал к той породе босяков, для которой не опохмелиться до полудня — значит умереть. Один раз он долго приставал к компании, сидевшей за одним столом. Когда ему отказали, он стал их ругать. Его прогнали. Тогда он взял толстый стеклянный стаканчик, разбил его о камень у входа и, тихо подкравшись к столу, молча и страшно хватил стеклом одного из пьяниц по лицу и, прижав стакан, стал его вдавливать и вертеть.

Били его все присутствующие — смертельно и страшно. Били бутылками, ногами, табуретками, кололи вилками, грызли ему ухо, вырывали волосы, прыгали на нем. Наконец один босяк всунул ему в рот руку и разорвал рот до уха, которое само превратилось в кусок кровавого мяса. Несчастный остался жив только потому, что явилась полиция и его увезли на извозчике.

Месяца три его не было видно по кабакам. По-видимому, он лечился в больнице. Наконец Грин как-то встретил его в духане. Он был трезв, прилично одет. От левого угла губ до уха тянулся рубец, но вместо опухшего, дикого и грязного его лицо было осмысленным, человеческим и даже приятным. Он вылечился от запоя и работал на рыбном промысле.

И Грин тогда подумал, что если у человека есть воля, то он способен совершить все, даже то, что кажется выше человеческих сил. С этого дня, как говорил он, у него появилась воля к победе и вера в будущее.

Васька Несчастный был обратным примером навсегда погибшего человека. Это был кругломордый босяк, всегда трясущийся с похмелья, с темно-лиловым лицом, босой — летом и зимой. Он никогда не работал, но уверял, что знает коновальное ремесло, умеет гадать на воде, «наводить порчу» и делать фальшивые деньги. Он говорил также, что знает, как достать неразменный рубль. Но такого рубля у него не было. Взамен этого он за бутылку водки позволял бить себя по голому пузу палкой изо всей силы три раза или разбивать о голову горшок.

Купецкий сын действительно был сыном богатого купца из Астрахани, изгнанный из дому за «художества». Получал он от отца по двести рублей, с перспективой полного прощения, когда исправится. С темной бородкой, с испитым лицом гуляки, он всегда ходил в синем кочегарском комбинезоне, который он называл пижамой, в лихо заломленной соломенной шляпе, на ходу приплясывая и присвистывая. Однажды Грин встретил его в духане — он был одет в дорогой синий английский костюм, в панаме и, сидя за столом, угощал всех присутствующих французским сухим белым вином, которое, не смея отказаться, босяки с отвращением пили. Блудный сын заявил, что он получил от отца пятьсот рублей и полное прощение и на днях едет домой.

Дней через десять Грин встретил его в том же духане. Он был бос, одет в какие-то тряпки, один глаз был подбит и кровоточил. Он высморкался с приложением к ноздре пальца и, подойдя к стойке, спросил водки. На вопрос Грина, почему он босячит, купеческий сын признался, что сызмальства тоскует его душа и из богатого дома тянет на бродяжную жизнь.

Его ожидало наследство в три миллиона рублей...

Весной на нефтяных промыслах в Сураханах, далеко за городом, вспыхнул пожар нефтяного фонтана. За плату по рублю в день была быстро набрана команда босяков человек в триста. Идти пешком, в жару, было тяжело. Черные и мрачные острия вышек показались больному Грину страшными, как дурной сон. Пропитанная нефтью земля, без малейшего признака зелени, запах керосиновой лавки, неприятный вкус во рту, геометрический и однообразный пейзаж вышек и нефтяных цистерн, полный дикого напряжения и таинственности, — все навевало ужас и глухую тоску. И Грин был рад, когда фонтан через два дня забили пробкой, и, переночевав на полу какой-то рабочей казармы, где клопов было столько, что они сделали пол «почти ажурным», он смог вернуться «домой» в Баку.

Из всего этого нефтяного эпизода Грин запомнил лишь легенду, которую рассказали ему местные рабочие. В одном месте стали бурить скважину, и вдруг ударила желтая жидкость с приятным запахом. Попробовали — оказалось превосходное баварское пиво! Выяснилось, что пробурили какой-то обширный пивной погреб, попав в очень большую бочку...

Ослабевший от голода, больной Грин не мог работать. Тогда он занялся «коммерцией»: покупал старье — рубашки, штаны, жилетки — и пытался перепродать его на Солдатском базаре с прибылью. Но от природы лишенный коммерческих способностей, чрезвычайно стеснительный, он кончал тем, что спускал свой товар в убыток. Пробовал он также торговать рамочками, которые делал в мастерских при ночлежном доме: выпиливал их из фанеры лобзиком и покрывал лаком или оклеивал фольгой. Но и эта торговля не имела успеха...

Ел он даже хлеб далеко не каждый день. Ночью падающий снег таял на полуголом теле. Тупое отчаяние, сопровождающееся галлюцинациями, сменялось столь же тупым безразличием. Он уже не ходил, а ковылял на дрожащих ногах. И лишь трогательное участие такого же босяка, как он, молодого веснушчатого рыжего парня, спасло Грина. Если этот молодой оборванец добывал деньги — работой или «стрельбой», — он тотчас же кормил неудачливого товарища и платил за ночлег.

Судьба разлучила их: босяк нанялся матросом на какое-то судно, а Грин, когда наступила теплая погода, с восторгом принял предложение работать на рыбных промыслах — плата восемнадцать рублей в месяц на готовых харчах.

Ему выдали очень высокие рыбацкие сапоги с ремнями под коленом, цветную бумазейную блузу и кожаную фуражку. Артель работала на большом плоском острове, далеко от Баку.

Жили рыбаки в каменном доме с земляным полом и крышей. Кормили хорошо: на обед вареная или жареная белуга, утром — чай с белым хлебом и чашка икры, которую ели ложкой.

Работа была трудной. Вдобавок с еще большей силой вернулись припадки малярии, однако Грин боялся об этом сказать: могли прогнать с работы. Ночью он горел и трясся, утром болела и кружилась голова, дрожало и ныло все тело.

Выдержал он только неделю и, получив расчет, вернулся в Баку, где его положили в больницу. Адские приемы хины временно освободили его от лихорадки.

Знакомый пожилой босяк предложил ему идти на Северный Кавказ побираться, нищенствовать. Талант гриновского спутника обнаружился очень скоро: еще не покидая города, он настрелял у прохожих больше рубля и набрал в домах целый мешок всякой снеди. Но Грина, как всегда, преследовали неудачи, и он вынужден был поступить на иждивение бродяги.

Однако туманные намеки босяка не понравились Грину. По-видимому, он намеревался ограбить какой-нибудь уединенный дом, а если будет нужно — убить его хозяев. Не без труда Грину удалось отделаться от опасного товарища, который раза два уходил, снова возвращался и звал. Наконец он отстал, прокричав:

— Ну, так пропадай тут: лезь в хомут, если так тебе нравится... Дураков работа ищет!

Грин некоторое время работал в пекарне. Ему нравилось развозить на телеге хлеб, нравилось купать после этого лошадь и купаться самому. Когда пекарню почему-то прикрыли, он пристал к артели землекопов, которые работали на постройке железной дороги. Но после двух дней работы на солнцепеке лихорадка снова свалила его: не было силы возить тачку с грузом в двадцать пять пудов.

Возвращался Грин пешком. Но вместо того чтобы идти проезжей дорогой или вдоль железнодорожного пути, он легкомысленно двинулся по берегу моря.

Солнце палило беспощадно, кричали суслики, звенели кузнечики. Вначале он шел бодро, но скоро захотел пить. Он прибавил шагу, но холм сменялся холмом, бесконечно тянулась линия берега, а ни реки, ни ручья или человеческого жилья не попадалось на его пути. Ядовитый озноб пробегал по телу, красные круги лежали на белом песке, жажда стала мучением.

Глядя на морскую воду, он примачивал голову, глотал соленую слюну, то шел спотыкаясь, то почти бежал — все дальше и дальше, рыдая и громко призывая на помощь, лишь с одной мыслью: он знал, что если присядет или упадет, его ожидает смерть!

На закате солнца он наконец увидел дерновую крышу промысла. Исступленно крича: «Где вода?», он добежал до бочки, упал перед ней на колени и жадно припал к ней сгоревшим ртом. Его вырвало. От слабости он упал навзничь. Тогда один рыбак стал поить его из кружки. Зубы стучали, он глотал рыдая, чувствуя страшную боль в горле. Тогда другой рыбак догадался вылить ему на голову ведро воды...

«...В таком утолении жажды нет радости, — рассказывал он, — оно мрачно, тягостно и кажется почти преступным!» Ночью он отчетливо видел во тьме странные, жуткие галлюцинации. Ему чудилось, что он в вагоне, полном не тьмы, а зловещих сумерек. В углах сидели, опираясь руками о пол, жуткие волосатые существа с огненными глазами. Их толстые длинные хвосты шевелились, как у крыс... Только дым крепкой махорки прогонял эти сны наяву...

Скрывая болезнь, Грин нанялся матросом на товаро-пассажирский пароход «Атрек», делавший круговые рейсы по Каспийскому морю.

Последним впечатлением от Баку был огромный пожар. Одновременно горели лесные склады в порту и нефтяные резервуары черного города. Все было охвачено и наполнено дымом — улицы, дома, склады. Люди дышали дымом, и днем было темно, как ночью. Огня не было видно, только движущиеся дымовые горы, вращающиеся черные занавесы, трепещущие дымовые извержения. По воздуху летали горящие куски деревьев, и взлетали вверх огромные конические крыши резервуаров диаметром в двадцать — тридцать метров. Это казалось не бедствием, а концом света...

Почти весь рейс Грин был в бреду и не понимал, где он, не запомнил ни капитана, ни лиц матросов, ни гаваней. Очнулся он лишь на Двенадцатифутовом рейде вблизи Астрахани: совершенно неожиданно его оставила лихорадка.

По расчету, за вычетом стоимости продовольствия (которого он не ел), он получил шесть рублей, на которые он приоделся: купил косоворотку, бумажный пиджак, брюки и морскую фуражку. Не хватало только на башмаки.

До Вятки он добирался, как всегда, «зайцем». Его ссаживали несколько раз, но он упорно садился на следующий пароход. Чтобы спастись от контроля, он придумал следующее: когда корабль давал гудок, приближаясь к пристани, он спускался на планшир — род карниза, идущего вокруг судна, и садился, держась за канат, невидимый с палубы. «Где ты был? — спрашивали матросы. — Ведь мы тебя ищем».

На последнем пароходе ему повезло: он встретил возвращавшегося домой котельщика из Баку. Вдребезги пьяный мастеровой вдруг неожиданно полюбил Грина и в припадке великодушия купил ему новые «баретки» — летние парусиновые башмаки.

Отец встретил сына радостно и слегка растерянно. Из писем он знал, что сын устроился хорошо, плавает матросом и не собирается возвращаться.

— Ну вот... был в Баку, лежал на боку, — бесхитростно острил он, когда сын, стараясь держаться бодро, небрежно рассказал ему кое-что о своих приключениях. — Ну, а как насчет денег?

— Деньги? Деньги есть всякие: и золотые, и серебряные... — солгал сын, которому было стыдно.

Ночью сильно нетрезвый отец разбудил сына:

— А ну, Александр, давай-ка деньги! Давай, давай! Ты все зря истратишь... то-то вот... Давай!.. То-то вот...

Пришлось сознаться, что он солгал.

— Так зачем же ты лжешь? — спросил отец с недоумением...

Зиму Грин снова провел в Вятке. Он очень бедствовал. За переписку ролей для театра ему платили гроши. Он пробовал писать прошения, сидя в трактире за столиком, но успеха у клиентов не имел. Почерк у него был плохой, без завитушек, прошения он составлял сухо, излагая только суть, а просители хотели, чтобы было «пожалостливей», «доходило до сердца». Медяки, которые он получал, тратил так: на две копейки покупал в трактире чашку вареного гороха с постным маслом, на три копейки хлеба, на две — жареного картофеля. Было хорошо, если оставалось на чай и на табак.

Заработки совсем прекратились, когда в трактире появился «дока» — с красным носом, в опорках и засаленном сюртуке. Он брал просителей тем, что сразу говорил: «Ставь». Мужик зубами развязывал узелок платка, и оба прекрасно понимали друг друга.

Тогда Грин стал собираться на Урал. Он мечтал разыскать клад или найти самородок пуда полтора весом: чары Райдера Хаггарда и Густава Эмара все еще не оставляли его!

Стоял морозный февраль. Одет путник был в теплый пиджак, меховую шапку и старые валенки. Отец дал на дорогу три рубля.

Шел он по тракту пешком. Иногда крестьяне подвозили его на попутных санках. Однако в сильные морозы лучше было идти, чем ехать. Ночевал в крестьянских избах. Редкая семья соглашалась взять с него деньги за ужин и ночлег. Он предпочитал бедные избы: хозяева их были радушнее и приветливее, чем зажиточные крестьяне.

Он изучил этикет деревенского ужина. Вся семья садилась за стол, причем каждый, перед тем как сесть, крестился на иконы и облизывал свою ложку. Потом нужно было по очереди черпать из общей миски щи или молоко. В зажиточных домах подавали также толокно, разведенное квасом и сдобренное постным маслом, и варенец. В бедных — вареный картофель и квас с луком.

Все за столом молчали, даже дети. У Грина с собой был чай. Хозяйка с худо скрываемым удовольствием ставила самовар, и все, особенно женщины, пили чай без конца, потея от удовольствия. В знак конца чаепития каждый должен был перевернуть свою чашку и положить на ее донышко недогрызенный кусочек сахара.

А утром, еще затемно, при свете лучины, испив квасу и поев ржаных лепешек, которые успела напечь хозяйка, он снова шагал по широкому снежному тракту, обсаженному столетними березами, одетыми в пышное белое кружево...

В Глазове он побывал в гостях у Петрова, своего бывшего учителя по Вятскому городскому училищу. Весь вечер и часть ночи они провели в спорах о литературе. Грин читал свои стихи и горячо отстаивал любимого писателя Горького — ведь в судьбах их было много общего: бродяжничество, голод, жестокие испытания нищенской жизни...

Остальной путь Грин проделал по железной дороге. Кондуктор запер его в пустом вагоне, и всю ночь он провел в борьбе с одолевавшей его сонной одурью и морозным оцепенением — было больше двадцати градусов мороза. Утром, отпирая вагон, кондуктор сказал:

— А я думал, что ты уж помер!

Вокруг стояли круглые горы, заросшие синим лесом. Мрачный и дикий вид страны не испугал Грина: эта страна золота казалась ему страной Густава Эмара и Майн Рида. Идя по дорогам Урала, он то и дело поднимал разные камни и осматривал их: его не оставляла мечта найти хотя бы небольшой самородок. Ему грезились костры в лесу, карабины, тайные притоны скупщиков золота, сокровища и пиры, медведи и индейцы. Заметив, что докатился до индейцев, он оглянулся, но никто не слышал его мыслей на дикой дороге.

Золота он не нашел, но медведя встретил. Сбившись с пути, он зашел в глубину леса и вдруг услышал за спиной громкое сопение. Вспомнив совет бывалых людей, Грин сошел с тропки и, встав около толстого кедра, начал обтесывать его топором. Слабо заревев, медведь побежал за ним. Долго, сопя и фыркая, медведь стоял у него за спиной, глядя, как идет работа. Затем он обошел кругом дерева, сшиб лапой гнилой пень и, услышав вдали человеческие голоса, важно удалился в чащу. Грин долго сидел, покуривая махорку, переживая приключение.

Грин работал чернорабочим в паровозном депо, на рудниках, на приисках, возил на домну руду и перетаскивал слитки, валил лес и спускался по рекам на сплаве. Но нигде он не задерживался надолго: работа была тяжкой, от зари до зари, и к вечеру он так уставал, что часто не мог ни есть, ни читать. Вдобавок он знал, что если останется на одном месте надолго, то никогда не найдет дороги к другой жизни, о которой втайне мечтал.

Жил он обычно в рабочих казармах, сложенных из гигантских бревен кедра. Вокруг стен шли нары, с потолка свисала сильная керосиновая лампа, а посредине красовалась раскаленная докрасна железная печь, нагонявшая тропическую жару. Главным в этой картине был ярко-желтый цвет всего окружающего: пола, стен, столов, сушащихся портянок, рубах, людей и самого воздуха. Это была рудная пыль — пыль железной руды, скопившаяся годами.

Грин к весне продал шапку и купил картуз. Развалившиеся валенки пришлось сменить на лапти. Он притворялся опытным бродягой и мало отличался от окружающих его людей, среди которых были воры, люди, сбежавшие с каторги, беглые солдаты. Никто их не тревожил: фальшивый или чужой краденый паспорт покрывал все.

Местной аристократией были «хищники» — они и сами себя так называли. Их одеждой, предметом мечты всех остальных, были татарская шапка из барашка с четырехугольным, черного бархата верхом, высокие сапоги выше колен, с ремешками под коленом и серебряными подковами, бумазейная рубашка с высоким воротником, застегивающаяся на синие стеклянные пуговицы, и черные бархатные шаровары.

— Есть такие золотые места, — рассказывал Грину один из них, — о которых знаем только мы, хищники. Есть верховое золото: сорвешь пласт дерна, и с корешков травы стряхиваешь, как крупу, чистое золото, есть «карманы», полные самородного золота и песка. Попади на такой карман, будешь всю жизнь богат!

Прельщенный этой призрачной мечтой, Грин подговорил одного рыжебородого мужика идти вместе за кладом. Однако уже в пути спутник сообщил ему, что он бежал с каторги, куда попал за поджог трех домов. А на первом же ночлеге у одинокой женщины с тремя детьми этот благообразный благодушный мужичок, лежа на полатях, стал уговаривать товарища убить хозяйку и детей и ограбить избу. Он говорил так страшно просто и деловито, что Грин испугался, золотой дым вылетел из его головы, и он постарался как можно скорее отделаться от своего спутника.

Грин стал работать в лесу. Он поселился в бревенчатой избушке вдвоем с дроворубом Ильей. Это был огромный добродушный мужик с рыжей бородой, с толстыми губами и глазами-щелками. Работа была для него игрой: выйдя до рассвета и возвращаясь в потемках, он еще в состоянии был печь «пельмени» — плоские пироги из пресного теста с сырым мясом. Наевшись «пельменей», которые он запивал водкой, как другие запивают водой, он благодушно и усердно просил, слегка заикаясь:

— Александра, расскажи сказку!

И Грин, увлекаясь простодушным восхищением Ильи, рассказывал ему фантастические истории, переиначивая и варьируя все, что помнил: Перро, братьев Гримм, Андерсена, Афанасьева, сказки «Тысячи и одной ночи»... А когда весь запас иссяк, он сам начал выдумывать всяческие истории. Так креп его талант превосходного рассказчика.

Илья был необыкновенно восприимчивой аудиторией. Он ревел как бык над «Снежной королевой» Андерсена, до слез хохотал над приключениями Иванушки-дурачка и задумывался, распустив толстые губы, над «Аленьким цветочком». После долгого раздумья он резюмировал:

— Угробила она его, ведьма!..

Грязь, вши, изнеможение, одиночество угнетали Грина. Иногда он тосковал и не мог работать. Дремучий, молчаливый лес окружал его. Стук упавшей шишки, треск дятла, скачок белки — все это воспринималось как события. Мальчиком он стремился к дикой жизни в лесу, а теперь понял, как такая жизнь, в сущности, ему чужда.

Проездом он на несколько дней остановился в Вятке. Для отца он придумал новую фантастическую сказку: на Урале примкнул к разбойникам, тайно мыл золото в лесу, прокутил целое состояние... Но отец уже ничему не верил. Он мечтал, что сын найдет свое место в жизни, станет уважаемым человеком: капитаном, инженером, врачом — ведь учителя говорили о его завидных способностях. А тут...

Грин решил стать солдатом. Он добровольцем поступил в царскую армию. Это был акт отчаяния. Ему надоело быть «шпагоглотателем», как он говорил...

Полк, в котором он служил, стоял в Пензе. В нем царили самые жестокие нравы. Через четыре месяца рядовой Александр Степанович Гриневский бежал из полка и несколько дней скрывался в лесу. Его поймали и приговорили к трехнедельному строгому аресту.

Пензенские эсеры усердно снабжали строптивого солдата агитационными листовками и брошюрами и помогли ему бежать вторично, снабдив его фальшивым паспортом. При побеге он разбросал листовки и пробрался в Одессу, а затем в Севастополь. Отныне он перешел на нелегальное положение.

С явочным паролем «Петр Иванович кланяется» он пришел в Одессе к сотруднику «Одесских новостей» Геккеру. Полупарализованный старик встретил гостя недоверчиво и отказался дать агитационную литературу, сказав, что это какое-то недоразумение. Да и самому Грину казалось, что он участвует в какой-то игре. Впоследствии он иронически говорил о Севастопольской организации, что вся она состояла из курсистки «Киски», фельдшерицы «Марьи Ивановны» и домашнего учителя, большого краснобая, который любил громко возглашать на улице: «Надо бросить бомбу!»

Тем не менее Грин со страстью отдался агитационной работе. Он был превосходным пропагандистом, вел работу среди матросов и солдат. На одном нелегальном собрании после его выступления тихий и робкий солдат вдруг бросил на землю фуражку и воскликнул:

— Эх, пропадай родители и жена, пропадай дети! Жизнь отдам!

Его уже знали в революционных кругах. Однажды, когда с кипой эсеровской литературы он возвращался из Саратова, на Харьковском вокзале за стол против него сел молодой офицер.

— Не бойтесь меня, — сказал он. — Вы Гриневский? Вы бежали в прошлом году, предварительно разбросав прокламации?

Что-то подсказало Грину: можно признаться.

— Ничего. Я вам сочувствую, — сказал офицер, пожимая ему руку. — Я вас не выдам!

Грин боялся, что его арестуют, но офицер не солгал...

В Севастополе он жил на отдаленной улице, вблизи тюрьмы, в подвальной, совершенно пустой комнате. Не было ни столов, ни стульев, лишь один матрас. Он спал, ел и писал на полу. Днем он бродил по городу, ходил на раскопки в Херсонес. Ему понравился вид окрестностей, на которые он смотрел сквозь цветные стекла Херсонесского монастыря, и огромные греческие амфоры, вкопанные в землю, в которые жители собирали дождевую воду. Он бродил по набережной, где, словно выросшие из моря, торчали острые латинские паруса, и по тихим улицам, поросшим зеленой травой. Он уже жил в воображении в своих будущих городах: Лиссе, Зурбагане, Гель-Гью, Гертоне. Стояла прекрасная, задумчиво-яркая осень, полная запаха морской воды и нагретого камня.

...Его арестовали на Графской набережной, когда он собирался ехать на нелегальное собрание солдат и матросов.

— А не прогуляться ли нам в участок? — спокойно и мирно сказал городовой.

До конца жизни он не мог забыть режущий сердце звук ключа ворот Севастопольской тюрьмы, где он просидел два года...

На допросе он отказался отвечать, даже не назвал своего настоящего имени, объявил голодовку. «В общем, поведение Григорьева было вызывающим и угрожающим» — такая запись осталась в архивах охранки. Ему грозили каторгой и даже виселицей — он молчал.

Его друзья готовили побег. «Киска» добыла тысячу рублей. Было куплено парусное судно, чтобы отвезти Грина в Болгарию. За сто рублей был нанят извозчик, чтобы доставить беглеца на пристань.

В назначенный день и час, во время прогулки арестантов, через стену тюремного двора была перекинута веревка с узлами. Но взобраться по тонкой веревке Грину не удалось: его заметили и солдаты открыли огонь. Во время вторичного допроса прокурор вдруг мягко спросил:

— Нет ли у вас знакомых, которые могли бы ходить к вам на свидание?

Арестант уже открыл рот, но присутствующий на допросе жандарм вдруг кашлянул, и по его взгляду Грин понял, что чуть не попался.

— Нет! — сказал он. — У меня нет никого: ни родных, ни знакомых.

Во сне он часто видел, что свободен, что ходит по улицам Севастополя. Мука при пробуждении достигала иногда силы душевного расстройства. Отец писал: «Подай прошение о помиловании». Но он не знал сына, который, понимая, что ему грозит виселица, готов был скорее умереть, чем просить прощения.

Он не оставлял мысли о побеге, придумывал планы, один другого сложнее и запутаннее. Сидя на четвертом этаже тюрьмы, он мечтал пробить потолок, чтобы вылезти через отверстие на чердак. Потом его увлекла мысль размягчить известково-ноздреватый камень стен, сверля в нем отверстия и заливая их серной кислотой, или взорвать стены динамитом. Но ни сверла, ни серной кислоты, ни динамита у него не было. Он хотел напасть на надзирателя, заткнуть ему рот, надеть его форму и отобрать ключи или выбежать в открытую калитку во время прогулки...

Вскоре после ареста его посетил архиерей из Симферополя. Это был дородный, высокий человек с зычным голосом.

— Вам незачем приходить сюда, — сказал Грин. — Мы не дикие звери, чтобы смотреть на нас из пустого любопытства.

— Нет! Вы и есть дикие звери, — сказал архиерей отступая. — Я думал, что вы — люди, а теперь вижу, что точно: вы есть звери!

Он ушел, отказавшись зайти к другим арестантам.

Через год пришел другой архиерей, старенький, сгорбленный и лукавый. Он долго бранил узника за то, что он много курит. И действительно, в камере стоял дым, как в кочегарке. Уходя, он стянул с полки четвертку табаку арестанта и ловко спрятал ее в рукав...

Наконец состоялся военно-морской суд. Подсудимый, как рядовой, должен был стоять, не присаживаясь, не имел права курить и должен был отвечать на вопросы: «Так точно!», «Никак нет!»

Прокурор требовал для Грина двадцать лет каторжных работ. Суд приговорил рядового А. С. Гриневского к бессрочной ссылке на поселение в отдаленнейшие места Сибири.

Его освободила революция 1905 года. Да и то не сразу: адмирал, начальник гарнизона, согласился освободить всех, кроме Грина. Тогда четверо рабочих-большевиков отказались покинуть тюрьму, если вместе с ними не будет выпущен Грин. Они заперлись вместе с ним в камере. Через двадцать четыре часа после такого «бунта» все наконец были освобождены.

Грин уехал в Петербург, но вскоре снова попал в руки полиции: хватали всех амнистированных революцией и без суда и следствия отправляли в ссылку. Его сослали в город Туринск, Тобольской губернии. На другой же день после прибытия в ссылку этапным порядком Грин бежал оттуда, пробрался в Вятку, где отец выкрал ему из больницы паспорт недавно умершего А. А. Мальгинова. С этим паспортом Грин прожил до Октябрьской революции.

Первый рассказ Грина «Заслуга рядового Пантелеева» был издан нелегально, для распространения в качестве агитационной брошюры среди солдат-карателей в 1906 году, за подписью А. С. Г. Весь тираж был конфискован в типографии и сожжен полицией. Автор считал рассказ погибшим, и лишь после смерти писателя он был найден в I960 году в архиве московской жандармерии.

Первый легальный рассказ писателя был опубликован в газете «Биржевые ведомости» в 1906 году.

В 1907 году Грин обратился к А. М. Горькому с просьбой помочь ему выпустить первую книгу. Ответное письмо Горького не сохранилось, но в следующем году вышла в свет книга «Шапка-невидимка». А. С. Грин — как он подписывался всю жизнь — стал профессиональным писателем.

Александр Степанович всегда несколько стеснялся слова «писатель». Не знаю, было ли это следствием его скромности или он хотел подчеркнуть свое отличие от господствующих в то время в литературе символистов, акмеистов, футуристов, последователей Чехова и подражателей Леонида Андреева. Знакомясь с кем-нибудь, он неизменно говорил:

— Беллетрист Грин!

Любовь к Эдгару По, «безумному Эдгару», и великолепному стилисту романтику Стивенсону он пронес через всю жизнь. Из современных ему писателей он больше всего любил Максима Горького. Горький был близок ему своей жизненной судьбой, сходной с его жестокой юностью. Он также очень любил Куприна, с которым познакомился в юности, когда тот жил в Балаклаве, а Грин — в Севастополе. Любил за великолепный оптимизм, за большой талант. Но литературного влияния этих писателей Грин не испытал.

Долго и мучительно Грин искал самого себя как писателя — свой неповторимый стиль, тему, глубоко личную, которая могла бы взволновать юные сердца, наполненные любовью к романтике, верой в будущее. Он не выдумывал свою необыкновенную страну, не переносил на бумагу свои мечты, но преобразовывал окружающую его действительность в благородный сверкающий сплав, из которого было сделано то волшебное перо, которым были написаны его книги.

Он начал с прокламаций и агиток. Первый его рассказ тоже был оружием в политической борьбе того времени: его политическая тенденция была обнаженной и ясной.

Заслуга рядового Пантелеева заключалась в том, что по приказу пьяного ротного командира во время подавления «крестьянских беспорядков» Пантелеев ни за что ни про что убил деревенского парня. За этот «подвиг» ему подарили пять рублей и дали чин младшего унтер-офицера. Однако далеко не всем поступок Пантелеева казался заслугой и подвигом.

Ефрейтор Гришин гневно говорит герою:

«Домой придешь — жрать нечего, начальство дерет последнюю шкуру... Ты и тогда, свои нашивки наденешь? Сам себя усмирять пойдешь? Дашь сам себе, и отцу, и матери по двести розог?.. Лучше какой ни есть беспорядок, чем такой порядок, где просят хлеба, а дают — пулю!..»

Первая его книга «Шапка-невидимка» была посвящена нелегальной работе революционеров-подпольщиков. В те годы Грин писал еще очень неуверенно, с оглядкой: ему казалось, что за его спиной стоит толпа читателей, готовых осмеять каждый рассказ писателя-босяка. Кроме того, он разочаровался в эсерах, скептически относился к их программе. Поэтому он писал не о подвигах эсеров, а об их душевных потрясениях, разочарованиях и муке. Рассказы были выстраданы им; ему хотелось в своей борьбе быть не одиночкой, а говорить со всем народом. Он сам еще не подозревал о той буре сюжетов, которая зрела в нем, ища выхода.

По иронии судьбы он снова был арестован за принадлежность к партии эсеров, с которой давно порвал, снова сидел в тюрьме и был выслан на два года в Архангельскую губернию — сначала в Пинегу, потом на Кегостров.

Как ни странно, в ссылке он отдохнул и поздоровел. Период голода и скитаний был позади. Он охотился, бродил по лесу и много писал. В эти годы он нашел себя. В 1909 году был написан «Остров Рено», который он сам считал своим первым настоящим рассказом.

Вернулся Грин в Петербург уже сложившимся писателем. Он много работал, — за годы до революции он печатался более чем в ста периодических изданиях: газетах, журналах, альманахах, и выпустил несколько книг. Его рассказ напечатали в самом серьезном журнале того времени — «Русская мысль».

Этот свой рассказ он подписал А. А. Мальгинов.

Были у него и другие псевдонимы. Наконец появился псевдоним Грин, под которым он писал до самой смерти. Но не желая, чтобы его принимали за иностранца, он подписывался не А. Грин, не Александр Грин, но всегда А. С. Грин.

Его часто сравнивали с Эдгаром По, Р. Стивенсоном, Р. Хаггардом, Брет-Гартом, Ф. Купером, Д. Лондоном, Д. Конрадом. Это его очень мучило. «Мне трудно, — говорит он в одном письме. — Нехотя, против воли, признают меня российские журналы и критики; чужд я им, странен и непривычен...»

Признание все же пришло, и очень рано: хотя Грин чувствовал себя очень старым, по ему еще не было тридцати лет, когда один критик написал об «Острове Рено»:

«Может быть, этот воздух совсем не тропический, но это новый, особый воздух, которым дышит вся современность — тревожная, душная, напряженная и бессильная. И даже, наверное, это совсем не приметы тропических лесов, лиан и водопадов, но все это точные приметы писателя, по которым сразу узнаешь его лицо. Ибо это лицо неподдельного таланта».

Высоко оценил его творчество Максим Горький, сказавший: «Грин очень талантлив. Жаль, что его так мало ценят».

В эти годы Грин побывал в Вятке. Старик отец, мечтавший когда-то, что сын станет врачом или инженером, давно смирился. Теперь он вполне был бы доволен, если бы Александр стал писарем: все-таки это была постоянная работа, а не бродяжничество и нищета. И вдруг сын стал известным писателем.

Старик не поверил, он решил, что это новая фантазия сына, и тому пришлось долго убеждать отца, показывать книги и договора с издателями. И когда старик Гриневский поверил — он заплакал.

Это было последнее их свидание: овец Грина умер в следующем году.

Октябрьская революция застала Грина в финском поселке Лунатиокки. Поезда не ходили, и он пешком отправился в Петроград, бросив все свои вещи. В столице он добровольцем вступил в Красную гвардию.

Он служил связистом в городе Остров, где заболел сыпным тифом. Выйдя из госпиталя — плохо одетый, дрожащий от голода и слабости, он бродил по опустевшему городу, не имея ни ночлега, ни друзей. На Сенном рынке он пытался продать несколько книг — все, что у него оставалось. Ему, как всегда, не везло: он продал лишь одну книгу, но, пытаясь купить хлеба, обнаружил, что получил в уплату фальшивую бумажку.

Знал он в Петрограде только одного Горького, да и то лишь по переписке. Больше ему не к кому было обратиться.

Когда он постучался в дверь квартиры Горького и ему открыли, он от смущения долго стоял на пороге, не решаясь войти. Его выручил хозяин, который, протянув руку, сказал:

— Прошу.

Перед Горьким стоял очень высокий, сутулый человек в выцветшей гимнастерке, в черных солдатских брюках, заправленных в высокие сапоги. Черты лица его были резки и суровы; им придавал необычное выражение сумрачный взгляд серых глаз. Землистый цвет лица говорил о голоде и недавно перенесенной тяжелой болезни. Губы были плотно сжаты, придавая его лицу выражение человека, который не сдается.

Храня все тот же суровый и чопорный вид, посетитель вручил хозяину объемистую рукопись, состоящую из огромных листов, вырванных из бухгалтерской книги и исписанных размашистым почерком, и сел на стул, положив ногу на ногу. Он отказался от предложенных хозяином папирос, сказав, что привык к крепкому табаку, и скрутил огромную козью ножку. В комнате резко запахло махоркой...

Горький поселил Грина в теплой и удобной комнате петроградского Дома искусств, выхлопотал ему редчайший в то время академический паек и засадил за работу. Вскоре громадная фигура Грина стала появляться на писательских собраниях, внушая молодежи почтение, смешанное со страхом. Обычно он не участвовал в литературных спорах — только сосредоточенно курил и молчал.

Годы после революции были расцветом творчества Грина. Незадолго до Октября он написал о городе, разрушенном бомбардировкой и населенном людьми, потерявшими рассудок. Теперь в рассказе в стихах «Фабрика Дрозда и Жаворонка» он писал о фабрике будущего, утопающей в зелени тополей, с цветниками на фабричном дворе, где журчали и пенились пышные фонтаны. Цеха были похожи на торжественные залы, где все, начиная от шкивов до станков, сделано «ювелирно красиво», где работать — счастье, а труд полон вдохновения.

В эти годы он создавал небывалую страну, которую можно назвать Дезирадой — Желанной, и строил фантастические и в то же время реальные города, которые он сам называл «Мои города». Страна эта живет до сих пор в воображении читателей, как жила реально в памяти писателя. Грин создал ее по законам искусства, определил ее географические очертания, окружил ее сверкающим океаном, по волнам которого бегут белоснежные корабли с алыми парусами, окрыленными ветром, — от гавани до гавани, от города до города, населенных необыкновенными людьми, одушевленными прекрасными страстями. Они все похожи на Грина, потому что больше всего на свете они любят ветер и море.

— Расскажите, Александр Степанович, — спросил я однажды, — как пройти или проехать из Лисса в Гертон?

И Александр Степанович с необычайной точностью описал эту дорогу. Он рассказал о всех поворотах на пути, подъемах, спусках и развилках дорог, об отдельных приметах: группах деревьев, гостиницах, харчевнях и холмах, откуда видно море.

Это не было какой-то импровизацией. Мне пришлось еще раз слышать описание этой дороги. Грин рассказывал несколько по-иному, но путь и все приметы были те же самые. И я понял, что писатель действительно верит в существование своей страны...

В первые годы революции старый быт словно исчез куда-то, а тихий опустевший Петербург стал похож на прекрасный сказочный корабль, мчащийся сквозь бурю гражданской войны в просторах небывало синего океана какой-то совсем новой, необыкновенной Вселенной. Никогда зелень, затопившая улицы, площади, сады и парки города, не была такой чистой, свежей и прекрасной. Люди шли пешком, одетые в солдатские шинели и рваные пальто, подпоясанные веревками. Заспинная сумка стала непременной частью костюма, и Всеволод Иванов шутил, что скоро младенцы будут появляться на свет с сумками... Они были голодны, но никогда не были так счастливы. Страстные споры об искусстве, литературе, о будущем были жарки и необыкновенно интересны. Театрам было тесно в своих залах, и театральные подмостки появились на улицах и площадях.

Не было топлива, но люди с шутками ломали уцелевшие заборы и брошенные дома, чтобы накормить доброго и ласкового домашнего бога — печь-«буржуйку», ставшую украшением каждой населенной комнаты. При ее неверном, пляшущем по стенам свете поэты читали стихи, а философы спорили о взаимоотношениях людей в будущем обществе. Улицы города украсили временные памятники, и плакаты стали новой формой искусства.

Обитатели Дома искусств сделали ареной своих набегов коридоры, переходы и сводчатые подвалы заброшенного банка, помещавшегося под ними. Их добычей были валявшиеся повсюду огромные банковские книги в тяжелых переплетах. Исписанные листы шли на растопку, переплеты заменяли несуществующие дрова, а чистые листы гроссбухов прозаики, поэты и драматурги превращали в рукописи.

Предводителем этих экспедиций был чаще всего Александр Степанович. Он любил придавать им таинственный и романтический дух, отправлялся только в сумерки и вел свой отряд при свете крохотного огарка, исследуя запутанные переходы, словно римские катакомбы. Однажды, когда, спотыкаясь, они пробирались по грудам бумаг, внезапно зазвонил давно выключенный телефон. Так родился замысел рассказа «Крысолов» — быть может, одного из самых замечательных произведений Грина.

Когда-то он любил рассматривать витрины больших магазинов. Теперь на Невском проспекте не было огромных зеркальных витрин с заморскими товарами, сохранились лишь маленькие лавчонки со случайными вещами. И вот внимание писателя привлекла игрушка — детский кораблик с парусами из красного шелка. Грина прельстил алый цвет — то был цвет времени, цвет мечты, которую запечатлел мастер, чьими добрыми руками была сделана эта символическая игрушка. Теперь эта мечта стала мечтой писателя: родился еще смутный замысел повести-феерии «Алые паруса».

Чудесная повесть о мгновенной любви девушки из рыбачьего поселка и капитана Грея полна поэзии и красоты мира. Опасность, риск, свет далекой страны, прекрасная неизвестность, любовь, цветущая свиданием. Разнообразие жизни — высоко в небе то Южный Крест, то Медведица, и все материки в зорких глазах. Но каюта полна непокидающей родины с ее книгами, картинами, письмами и сухими цветами, обвитыми шелковистым локоном, в замшевой ладанке на твердой груди...

Такова Вселенная капитана Грея — Вселенная самого Грина. Эта картина, написанная золотом, лазурью и алой краской неполна без теней, подчеркивающих ее красоту, без жестокого и мстительного лавочника Майнерса, без надменного отца Грея, пленника своего аристократического замка, без завистливых обитателей Каперны, для которых недоступна мечта.

Повесть была напечатана в 1923 году. Вскоре Грин переехал в Феодосию, где прожил семь лет. Здесь было вдоволь моря и ветра, и годы эти были лучшими годами его творчества. Он писал, по утрам сидя в кресле, так погруженный в самого себя, что совсем не видел и не слышал окружающего. Вечерами он бродил по порту и играл на бильярде с моряками.

Роман «Блистающий мир» о летающем человеке — тоже мечта, а Друд — символ и воплощение этой мечты, «паренье человеческого духа», как говорил сам Грин. Но мечта погибает, когда ее заключают в тесной тюрьме министр Дауговет, человек без сердца, и светская красавица Рина Регуэм.

«Бегущая по волнам» — тоже символический образ свободы и красоты. Статую Бегущей, венчающую народный карнавал, хотят уничтожить люди, способные «укусить камень», — фабрикант и заводчик с толстыми сигарами в зубах.

В чудесную сказку о мечтах Тиррея Давенанта, героя романа «Дорога никуда», вторгается грязный и жадный бродяга, подобный тем образам ада, которых сам Грин встречал на бакинском «дне». Благородный герой гибнет в тюрьме, как едва не погиб сам Грин в Севастополе. Бакалейная лавка, откуда его друзья ведут подкоп, чтобы спасти заключенного, действительно существовала: ее видел Грин из окна своей камеры...

И крысы из рассказа «Крысолов» — это собирательный образ, символ жестокого и корыстного мира, окружавшего самого писателя в юности, но не смогшего убить его мечту.

...Трудно соединить воедино жизнь этого человека и его творчество. Но ведь черный уголь и сверкающий алмаз состоят из того же самого углерода. Теперь человека нет с нами, но вечно живо и вечно молодо его творчество. И когда я вспоминаю Грина, в моем воображении возникает фантастическая фигура, освещенная внутренним светом, шагающая по воде или летящая над волнами, одетая ветром...