Впервые Рокуэлл Кент почувствовал усталость. Он был почти богат и достаточно знаменит — и как художник, и как писатель, но ему не хватало того одиночества, которое было у него на Монхегане, Ньюфаундленде, Аляске. Его снова потянуло в дальние края.

Один из друзей устроил художника бесплатным пассажиром на грузовой пароход, идущий вокруг мыса Горн. Кенту это показалось исполнением его самых заветных желаний.

Он купил книги о тех краях, куда отправлялся, раздобыл карты и решил побеседовать с бывалыми людьми. Одним из них был полковник Ферлонг, выступавший с лекциями об Огненной Земле, где недавно побывал.

— Скажите, — сказал полковник, когда они сидели за завтраком, — какое оружие вы с собой берете? (К этому времени полковник уже порядочно выпил.)

Кент смутился: он совсем не думал об оружии. Но наудачу он сказал:

— Именно об этом, полковник, я и собирался с вами посоветоваться.

— Запишите, — торжественно сказал Ферлонг, — я вам продиктую.

В блокноте Кента появился длинный список, который мог обогатить целый арсенал: пушка с правой стороны, пушка — с левой, пушка впереди. Это походило на иллюстрацию к старинной книге о пиратах.

— Когда вы окажетесь на Огненной Земле, — закончил полковник, — будьте бдительны. Если незнакомый человек подойдет к вам и спросит, например, который час, будьте с ним вежливы, но при этом держите палец на курке пистолета!..

Плавание на корабле «Курака» было благополучным, но на Огненную Землю он не шел. Высадившись в маленьком чилийском порту Пунта Аренас, Кент стал искать оказии. Купленная им разбитая спасательная шлюпка требовала длительного ремонта. К счастью или к несчастью, за художником увязался молодой швед Вилли, один из помощников капитана, который, хотя и помогал Кенту, но все время выпрашивал, а то и просто воровал деньги и постоянно был навеселе. На этой лодке, которая протекала как решето, они и отплыли к Огненной Земле. Кента как истого вегетарианца привлекали местные людоеды, о которых бывалые моряки рассказывали чудовищные легенды.

Край этот был диким, но прекрасным. Берега были похожи на горы, а за ними высились настоящие горы со снежными вершинами. Мрачные, непроходимые леса покрывали острова, сверкающие ледники спускались к морю, и вечно ревущий ветер рвал в клочья несущиеся облака и моросящую мглу. Но людоедов на архипелаге не оказалось: местные жители были болезненными и добродушными и, хотя жили в ужасающей нищете, были очень учтивы с путешественниками...

Рокуэлл Кент пробыл на Огненной Земле пять месяцев. Он сделал множество этюдов, которые позже превратились в суровые и прекрасные картины, и написал книгу «Плавание к югу от Магелланова пролива». Что еще мог сделать для нищего, вымирающего народа художник и писатель?

Рокуэлл Кент вернулся на свою ферму с несколько странным названием «Египет», где было полным-полно Кентов: семья теперь состояла из семи человек. Художник задумал исход, а может быть, и бегство из этого Египта. Он решил отправить детей на год в Европу. Он хотел, чтобы их кругозор расширился, чтобы они научились не только говорить, но и думать по-французски и издалека лучше поняли и полюбили свою родину.

Кетлин с детьми выехали раньше. Они чудесно устроились в городке Антиб на Французской Ривьере. Совсем рядом был отличный пляж. Маленькая Кетлин усердно училась играть на скрипке, другие не менее усердно плавали, ныряли и прыгали с вышек, пока не овладели стихией моря, как выдры или дельфины, и, по крайней мере по мнению отца, не стали лучшими пловцами на побережье. Отец, прибывший вскоре, решил — впервые в жизни! — взять отпуск. Он не писал картин и не рисовал: единственными его занятиями были купание и теннис, но им он предавался до самозабвения. Ему не сиделось на месте, и он вскоре уехал в Германию, побывал в Бремене, а также совершил паломничество в Веймар и Франкфурт, где некогда жил Гете, один из любимейших писателей Кента. Обратно в Соединенные Штаты он возвратился на парусном корабле.

Наступили годы великого, тяжелого, но бесконечно счастливого труда. Кент работал учителем рисования в родном Территауне, занимался гравированием и литографией, рисовал рекламные плакаты, иллюстрировал книги и, конечно, же как и всегда, неутомимо, писал маслом.

Эти годы были временем величайшего душевного смятения.

Рокуэлл и Кетлин любили друг друга, но они были очень разными людьми. Кент не раз шутя говорил, что Кетлин заслуживает хорошего, разумного, уравновешенного мужа, который сидел бы дома, работал и придал бы семье необходимую устойчивость. Но Кент был иным; он был бродягой, порывистым и увлекающимся человеком, неспособным к усидчивому труду. И когда сама Кетлин предложила ему развод, он тотчас же согласился, хотя и испытывал жестокую муку.

Полтора года одиночества были трудным временем. Кент жил то в Вермонте, то в Нью-Йорке, то во Франции и продолжал неистово трудиться. Когда он встретил Френсис Ли, он стал глух и слеп ко всему, кроме нее. Он полюбил ее, не испытывая ни сомнений, ни осторожности, ни сдержанности. Через две недели знакомства она согласилась стать его женой.

Зиму они провели в Адирондакских горах, в диком и ненаселенном лесном заповеднике. Только голодные олени бродили по заросшим лесом и покрытым глубокими сугробами склонам гор, утоляли жажду, пробивая лед горных озер, и приходили за пищей на уединенную ферму, где жили Кенты...

Летом они поехали в Ирландию. Ирландия не была ни северной, ни суровой страной, здесь не было огромных и могучих гор, покрытых ослепительным вечным снегом, по склонам и ущельям которых спускаются сверкающие ледники. Это была скудная страна, с обширными торфяными равнинами, задумчивыми озерами, над которыми по утрам стелется туман, с гигантскими мысами, стойко выдерживающими вечный океанский прибой. Но этот пустынный край показался Кентам настоящим земным раем. Нигде художник не видел такой бедности, как в Ирландии, но местные жители были полны гордости, и все без исключения считали себя потомками древних ирландских королей...

Местные фермеры, владея сотнями, а иногда тысячами акров земли, почти целиком состоящей из торфяных болот, жили в крохотных каменных домиках с земляным полом и тростниковой крышей. Они сажали и копали картофель, который варили в родниковой воде, доили коров и кормили кур. Весной они стригли овец, летом косили сено и сгребали его в огромные стога, осенью резали и сушили торф, запасая его на зиму. В воскресенье они наряжались и, неся в руках башмаки и чулки, шли через торфяные болота за несколько миль в церковь. На паперти надевали чулки и башмаки и входили в маленькую ветхую церквушку, которая была для них и клубом, и театром, и консерваторией — ведь в те времена в этой глуши не было ни радио, ни телевидения.

Кент с женой прожили в этом глухом краю, который даже местные жители считали краем света, четыре месяца. Позже он считал, что это была, быть может, самая счастливая пора его жизни.

Местные жители своим радушием и гостеприимством, своим видом, гордым и в то же время учтивым, своей манерой разговаривать, мыслить и чувствовать заслуживали полное право называться прямыми потомками королей, правивших некогда в Тара. И Кент к концу лета готов был верить старой легенде, связанной с тем домиком, где он жил.

— Вам никто не рассказывал об одном человеке, по имени принц Чарли?

Таковой вопрос считал необходимым задать каждый встречный.

Кент отвечал, что он слыхал о таком человеке, сыне казненного короля Карла I, претенденте на английскую и ирландскую корону.

— Ну, так он жил в этом самом доме целых двенадцать месяцев и один день. И каждый день он выходил к морю и смотрел, не идет ли большой корабль. В конце концов такой корабль пришел — он пришел из Франции, и принц Чарли уплыл на нем...

В доме Кентов не было печки, только голландская духовка, подвешенная на цепи над камином, где тлел торф. Но Френсис ухитрялась печь в ней удивительно вкусный хлеб, варила капусту, картошку и овсянку. Однообразие меню нарушалось лишь тогда, когда сосед гнал самогон.

— Видите, — говорил он обычно, наполняя стаканчик теплой жидкостью, капающей из змеевика, — там уже есть градусы.

В стакане всплывали пузырьки, а это означало, что любимый напиток округи будет жечь глотку как огонь.

После этого обычно начинался праздник. Гости собирались из самых дальних мест, чтобы потанцевать с красивыми дочками владельца самогонного аппарата. Играла скрипка, пары вертелись, а старики покуривали и степенно беседовали...

У хозяев «домика принца» был лишь старый будильник, который мог ходить только циферблатом вниз. Возвратившись в Америку, Кент послал им красивые настольные часы. В ответ он получил письмо.

«Часы еще шли, — писал хозяин домика, — когда мы их получили. И мы не хотим переводить их на местное время: нам хочется знать, глядя на эти часы, который теперь час у наших друзей в Америке...»

Такова чисто ирландская «вежливость королей»!

Зиму Кенты провели в Нью-Йорке. Этот год был для художника необыкновенно плодотворным. Он работал над рекламными рисунками и плакатами, рисовал экслибрисы, гравировал по дереву и занимался литографией. Кроме всего, нужно было заканчивать полотна, начатые в Ирландии. Для ежемесячного журнала «Адвенчур» каждый месяц он делал иллюстрации и одновременно заканчивал рисунки для роскошного издания вольтеровского «Кандида». В этот же год Рокуэлл Кент начал, может быть, лучшую свою работу в графике: огромную серию иллюстраций к роману Германа Мелвилла «Моби Дик».

Рокуэллу Кенту исполнилось сорок семь лет. Он уже не был тем «молодым красавцем», каким представлял себя, уезжая на Монхеган. Правда, он стал крепче и шире в плечах, однако «высокий лоб» заменила откровенная лысина. Но он сохранил неукротимость своего характера и неутомимость в работе — как физической, так и умственной, которая была его страстью и жизнью: в искусстве и литературе. Теперь у него была новая мечта: он хотел иметь по-настоящему свой дом.

Он искал свой будущий дом в лесистых и малонаселенных Адирондакских горах, расположенных в самом сердце штата Нью-Йорк, где когда-то кочевали куперовские индейцы и где охотился на оленей и сражался с краснокожими Зверобой. Природа как будто пришла к ним на свидание, как молодая девушка. Она окутала лес сумраком и словно приблизила горы и небо, на котором зажгла огромные звезды.

Утром Адирондакские горы открылись перед путешественниками во всем величии. Небо было поразительно голубым, облака походили на пух и перья волшебной белой птицы, озера сияли как лазурь на персидской миниатюре, и даже леса и луга сверкали, как краски на полотнах Рокуэлла Кента.

Они наконец нашли то единственное чудо, которое было полным осуществлением их мечты. Это была ферма, расположенная на крутом склоне горы, покрытом густым лесом. Внизу серебрилась река. Вокруг полуразрушенного дома был расчищен от кустарника участок, откуда открывался вид на величественную вершину Уайтфейс и всю цепь Адирондакских гор. То, что дом был разрушен, Кенту было безразлично: ему надоели чудеса с домами, которым он возвращал жизнь...

В течение трех недель он составил проект нового дома, вложив в него все свои затаенные мечты, а еще через три недели постройка началась. Кент когда-то читал прославленного поэта и историка средневековой Исландии Снорри Стурлусона. Он живописал, как бог Эсир со своими родичами в центре Вселенной построили для себя город и назвали его Асгор. Свою ферму, которая на многие годы стала его домом, его мастерской и центром его Вселенной, Рокуэлл Кент тоже назвал Асгор.

Но в первый же день новоселья Рокуэлл Кент запомнил больше всего одну фразу, которая унесла его покой и вернула к годам юности и странствий. Один гость сказал с чувством спокойной отцовской гордости:

— А мой сын плывет на маленьком боте в Гренландию!

Летом 1929 года из порта Ваддек в канадской провинции Новая Шотландия отплыл бот «Дирекшн», держа курс к берегам Гренландии.

Капитаном бота был Сэм Аллен, двадцатилетний красавец шести футов роста, учтивый и медлительный, спокойный, как истый командир. Он был создан для моря или, вернее, море было создано для него — так они сжились друг с другом!

Вторым членом экипажа был некто по прозвищу Купидон — здоровенный парень с массивными мускулами, заключенными в еще более массивную оболочку из жира. У него были золотые кудри и вечно обиженное лицо, соответствующее его имени. С самого начала он стал обузой для своих компаньонов: он полеживал и покуривал, пока они работали, и очень неохотно перебирался с койки на койку, когда становился невыносимым.

Он был отвратительным моряком, и по его прихоти начало плавания сопровождалось рядом неудач. Первым его подвигом было столкновение с большой баржей, в которую бот врезался носом и повредил ее. Затем корабль задержался в Вестпорте, чтобы Купидон мог пару деньков поразвлечься, и остановился в Провинстауне — для знакомства с местным колоритом и выпрашивания сигарет.

Штурманом и коком был назначен Рокуэлл Кент. На нем лежала обязанность запастись провизией. Он не поскупился. Пока капитан занимался оснасткой судна, Кент накупил сухого молока, сухих фруктов, сушеных бобов и гороха. Яиц взяли двадцать четыре дюжины — купили их в деревне прямо из-под кур и, чтобы сохранить свежими, окунули в жидкое стекло. На корабле был запас картошки, лука и капусты, большая корзина апельсинов и, наконец, табак и сигареты.

Пока Купидон вел бот в Баддок, он успел завалить все каюты горой немытой посуды и значительно сократить запас провианта: половина яиц, фрукты и консервы были съедены, а скоропортящиеся продукты мокли на дне трюма...

Уже в самом начале путешествия стало ясно, что один из троих людей — подлый лентяй, настолько увиливающий от всякой ответственности и работы, что это угрожало моральному духу всей экспедиции. И все же море было чудесным: его озаряло летнее солнце и под западным ветром оно было синее, как линза из цветного стекла, сквозь которое словно просвечивало будущее!

Кенту не нравилось название бота. Он считал, что с богами нужно хитрить и притворяться. «Назовите свой корабль «Маргаритка» или «Бесшабашная Бесс», — думал он, — и боги будут благосклонны к беззаботным, беспечным и веселым мореплавателям. Но «Дирекшн» — «Направление»?..»

Когда-то Кент читал сагу о Ньяле, а также все другие исландские саги, переведенные на английский язык.

Он восхищался историей открытия Гренландии Эриком Рыжим и плаванием в Америку Лейфа Эриксена, знал о героической попытке Торфинна Карлсефни поселиться на этом материке задолго до путешествия Колумба. И вот он плыл на родину этих героев!

«Дирекшн» был построен прочно и хорошо, но парусность на нем была слишком большой, и он постоянно ложился на бок, словно от усталости.

Самые трудные вахты обычно доставались штурману. Когда он, продрогший до костей, спускался в каюту и варил кофе, то Купидон обычно снисходительно соглашался тоже выпить чашечку. Гора одеял на капитанской койке в это мгновение превращалась в капитана, который, не прерывая сна, поглощал основательный завтрак и снова, в мгновение ока, превращался в гору. Такие трапезы заставляли Кента вспоминать об умерших нормандских викингах, которым заботливые друзья кладут в могилу пищу и вино.

Непогода сопровождала бот все время. Ветер гасил огонь в печи, душил кока дымом, опрокидывал котлы и обливал Кента кипящим супом, сбивал с ног и тыкал его носом в раскаленные уголья. И все же в положенное время он подавал на стол горячую пищу, и притом неплохую, как должны были признать его привередливые товарищи.

Долгое плавание маленького, суденышка было удивительным приключением — гораздо более захватывающим, чем приключения открывателей новых земель, пиратов и работорговцев. Путешественники не видели ни голубых лагун, ни ослепительно зеленых пальм, ни дикарей. Изредка открывались суровые берега, лишенные деревьев и окутанные туманом, за которыми проступали синеющие вдали пики. Порой приходилось прорываться сквозь алмазные горы айсбергов, вокруг которых кипел зеленоватый и мертвенно-голубой ледяной прибой. Иногда приходилось плавать вслепую: все время, пока «Дирекшн» шел по Дэвисову проливу, небо было покрыто такими густыми тучами, что невозможно было определить местоположение судна. Наконец мореплавателям открылся берег, они вошли в окруженный отвесными горами фьорд и бросили якорь. Ночью их разбудил ураган: ветер, как пойманная птица, бился в каменные стены фьорда и обрушивался на хрупкое судно со всех сторон. Узкие фьорды, впадающие в горные ущелья, как пальцы гигантской руки, указывали на ледяные поля в центре острова, на это гнездовье арктических бурь. Кораблик сносило даже при двух якорях. Наконец, словно для того, чтобы покончить с этой игрой, все фурии моря и ветра вырвались на свободу. Бот высоко подняло над скалой и затем швырнуло вниз. Якоря сдали, и корабль, ударившись о скалу, затонул. Путешествие было закончено.

Потерпевшие крушение укрылись под защиту высокой скалы, разбили палатку из запасного паруса и развели костер. Развязав мешок, Кент достал киноаппарат, и гибель бота «Дирекшн» обрела немое бессмертие, хотя их окружал шум волн, ветра и дождя, скрежет и стоны погибающего судна...

После долгих скитаний по побережью Кент, посланный чем-то вроде парламентера, встретился с властями острова.

Губернатор, чрезвычайно красивый мужчина в военной форме, был скорее похож на придворного, чем на правителя заполярного острова. Управляющий, склонный к полноте и грусти, встретил Кента как старого дорогого друга. Врач, говоря официальные слова приветствия, все время подмигивал.

— Вы имеете разрешение на въезд в Гренландию? — спросил губернатор.

Кент имел разрешение и представил его.

— А медицинское свидетельство у вас есть?

Оно тоже было представлено.

— Хорошо, — сказал губернатор. — Добро пожаловать в Гренландию!