Высокий костлявый юноша из Территауна избрал своей будущей специальностью архитектуру: он рисовал, как ему казалось, всегда, рука, завоевавшая золотую медаль за каллиграфию, была твердой и верной. Кроме того, он хотел учиться, а для этого нужно было получать стипендию. У него поэтому была своя собственная система подготовки к экзаменам. Он нашпиговывал голову необходимыми знаниями и накануне экзамена, чтобы систематизировать эту умственную начинку, составлял иллюстрированный перечень фактов, который заучивал наизусть. Эти живописные письмена, рисунки и диаграммы мгновенно возникали в памяти, когда он выходил к доске, и юноша буквально читал их. Поэтому он все годы пребывания в университете получал неплохую стипендию. Это дало ему возможность летом серьезно изучать живопись в специальной школе.

Величайший перелом в жизни Кента произошел в день открытия художественной выставки в Филадельфии. В поезд на Филадельфию сел нью-йоркский студент-архитектор, обратно ехал другой человек — художник, поклонник Искусства с большой буквы. «Если эти люди художники, — сказал он сам себе, — значит, и я художник»...

Упрямый как мул или, лучше сказать, как осел, Рокуэлл Кент решил бросить занятия архитектурой и отказался от диплома и вместе с ним от обеспеченной карьеры. Объяснение с семьей было драматичным: мать и тетка плакали и предсказывали юноше неминуемую нищету. Но именно с этого дня Рокуэлл Кент стал тем человеком, которого знают во всем мире и о ком пишут книги.

Историк литературы Луис Антермейер много лет спустя так написал о нем: «Рокуэлл Кент, вероятно, самый разносторонний человек, какой живет на свете. Но когда я написал эти слова и вспомнил все виды деятельности Кента, моя, сентенция звучит, пожалуй, слишком слабо. Кент как личность сложен и многолик; иногда (вопреки физической очевидности) я подозреваю, что он вовсе не личность, а некая Организация — возможно Соединенные и Объединенные Предприятия Рокуэлла Кента! Я знал его как живописца, памфлетиста, поэта (наедине с собой), государственного деятеля (не слишком удачливого!), пропагандиста, лектора, исследователя неведомых стран, архитектора (он переделал заново мой дом в Адирондакских горах), бурильщика, фермера, разводящего датских коров, иллюстратора, рисовальщика шрифтов, ксилографа («гравера на дереве» — для непосвященных!), друга и всеобщего возбудителя. Обо всех этих его способностях много писали, придав им даже легендарные пропорции»...

Но этот перечень далеко не полон: ведь Рокуэлл Кент был еще и моряком, штурманом, коком, плотником, рыбаком, плакатистом, карикатуристом, литографом, керамистом, медальером. И, наконец, он известный борец за мир, президент Национального американского комитета американо-советской дружбы.

Учителем Кента был замечательный художник-реалист Роберт Генри — обаятельный человек, тонкий и изящный мастер. Но больше Рокуэлл Кент учился у самой природы. Еще юношей он так остро и так полно воспринимал красоту и чувство это было таким глубоким, что на глазах его невольно появлялись слезы, которых он не стыдился. Река Гудзон, холмы и скалы, озаренные светом раннего утра, которые он видел из окна своего дома, четкие очертания судов в порту, башни, купола и храмы Территауна, сверкавшие в прозрачном воздухе, наполняли его душу смятением. А по вечерам, когда он возвращался с нью-йоркского поезда и глядел на лежащие в золоте заката холмы Уэстчестера, в его памяти возникали строки Вордсворта и Китса. Он так любил свою землю, что ему хотелось уловить и сохранить навеки быстрые перемены в ее облике. Для этого он и писал свои картины и книги.

Мать Кента получила небольшое наследство, которое обеспечило ей спокойную жизнь до самой смерти. Она построила на эти деньги в Территауне, на склоне высокого холма, удобный и просторный дом и подарила сыну верховую лошадь, что было мечтой его жизни. Правда, комната Рокуэлла была похожа на тюремную камеру, только потолок у нее был пониже, но зато он получил чудесную мастерскую: такой могли похвастаться лишь немногие художники.

Первое путешествие, — в течение своей долгой жизни Кент проделал их немало — он совершил на живописный островок Монхеган в штате Мэн, расположенный в десяти милях от материка и в двадцати — от ближайшего порта Бутбей-Харбор.

Он был единственным пассажиром старой почтовой шхуны «Усилие». Рейсами ее не ведал никто, кроме бога, поэтому впереди было неограниченно много свободного времени.

В те годы популярная и любимая публикой писательница Либби создала образ героя, на которого, как казалось Кенту, походил он сам: «...высокий, светловолосый, широкоплечий молодой человек с золотистыми усиками, в легком весеннем пальто, летнем модном костюме и шелковой шляпе».

Действительность, однако, была несколько иной. Пассажир шхуны был невысок, неширок в плечах, и хотя был светловолос, ему не хватало прелестных золотистых усиков. У него были карие глаза и высокий лоб, но последнее было иносказанием, имеющим целью скрыть приближение лысины. У него был благородный рот щедрого человека, но одновременно острый подбородок скупца, придающий ему, по словам его матери, вид утки, собирающейся закрякать. Судя по выгоревшим волосам, он, в отличие от героя Либби, никогда не носил шелковой шляпы.

Едва шхуна ошвартовалась, он спрыгнул на берег, бегом помчался к гостинице «Бреккет хауз», в две минуты сменил «модный костюм» на немодный и тем же аллюром отправился осматривать чудесный остров. Ему нравились романтические старинные названия: скала Рыбачка, скала Чаек, Сожженная голова, Кафедральная скала, Тюленьи рифы, пещера Мертвого Человека... Правда, мыс Черная Голова был испещрен белыми пятнами птичьего помета, а с вершины холма, откуда открывался вид на простор океана, не было видно ни Англии, ни Африки, которые лежали в этой стороне. Но зато повсюду торжественно темнел еловый лес, а в траве блестели звездочки цветов земляники.

Художник навсегда запомнил каменные берега и гористые мысы острова, грохот прибоя, сверкающий на солнце океан и его изумрудные водовороты, странный и живописный поселок рыбаков, сараи для сушки рыбы, людей Монхегана — в морских сапогах, в желтых или черных клеенчатых плащах.

Это был «материал», который заставлял Кента работать от зари до зари — и в ясные дни и в туман, столь любимый художниками.

Когда наступила осень и художники и дачники покинули остров, Кент остался. Но уже не для того, чтобы писать картины и этюды. Он стал младшим возчиком, грузчиком и бурильщиком колодцев.

Молот весом в восемь английских фунтов бьет по длинному стальному буру: пятнадцать ударов в минуту, девятьсот ударов в час, семь тысяч — за восьмичасовой рабочий день. Добавьте к этому время на перерывы — чтобы выпить глоток воды, на закладку динамита, на отваливание отбитой породы и расчистку после взрыва, и вы поймете, что значит быть бурильщиком на острове, созданном из целой скалы.

Когда привыкнешь, работа не кажется трудной. Но в первые дни это настоящий ад: все мышцы болят, кровавые мозоли лопаются, голова раскалывается от напряжения. Но постепенно Рокуэлл привык и даже полюбил эту работу: ведь ему было всего двадцать четыре года!

Рытье или, вернее, высверливание колодцев давало верный заработок в один доллар в день. Это не устраивало Кента в качестве постоянного занятия на всю жизнь, но зато он стал испытывать такую жажду творчества, какой не знал никогда: он почувствовал себя не созерцателем мира, чьи камни и травы, равнины и горы, море и небеса он так любил, а его неотъемлемой частью — как звери, птицы и рыбы, как труженики-мужчины и труженицы-женщины...

Возвращение домой всегда радовало Кента, но еще больше радовался он отъезду: дома ничего не менялось, он походил на стоячий пруд. Сам Рокуэлл был социалистом, а мать придерживалась республиканской партии. Он не верил в бога, за что получил в подарок повешенную на рождественскую елку маленькую обезьянку с надписью: «Двоюродный брат Рокуэлла». Мать, хотя и редко, ходила в церковь, считала бога хорошим республиканцем. Пути членов семьи расходились.

В следующем году Рокуэлл Кент приобрел участок земли «на Хорнохилле, остров Монхеган в графстве Линкольн, штат Мэн». В его руки и руки его наследников переходил кусок планеты Земля, в Солнечной системе, в нашей Галактике!

Но дом он начал строить много месяцев спустя, а пока вернулся к профессии бурильщика колодцев. Потом он стал ловцом омаров на старой моторной посудине «Дженет Би».

Когда наступило лето, Рокуэлл Кент, изучавший архитектуру в Колумбийском университете и несколько лет работавший в архитектурной фирме в великом городе Нью-Йорке, решил сам построить себе дом. Он вычертил план своего будущего дома, как не раз делал это для заказчиков, но вдруг обнаружил, что ничего не смыслит в строительном деле. Теперь он стал изучать архитектуру на практике, начав с другой стороны — со строительной площадки. Он рыл котлован для фундамента, возводил кирпичную кладку, монтировал балки и стропила, обшивал стены, крыл крышу, навешивал двери, вставлял рамы и настилал полы. И не успел он опомниться, как уже сидел на коньке крыши и наблюдал далекий берег материка с одной стороны и далекий океан — с другой.

Это был его первый дом, на его собственной земле, под его небосводом. Если он и не был совершенен, то можно то же самое сказать и о его строителе и хозяине. «Что ж, — подумал он, — будем мужать вместе!..»

Теперь Кент уже превратился в профессионального плотника и стал брать заказы. Однажды он получил заказ на целый дом. Мэри Келси, с которой он познакомился несколько лет назад, приехала вместе с Сарой Кент на волшебный остров, который выманил из родного дома молодого художника. Монхеган так понравился ей, что она купила здесь участок земли и попросила Рокуэлла поставить ей небольшой домик.

Заказ был срочным, и Кент выписал себе из Территауна помощника — негра шести футов и двух дюймов роста, мастера на все руки. Приезжий вызвал изумление у жителей острова: хотя они и слышали о существовании негров, никто не верил, что они действительно черные от природы, а не крашеные. Со своей стороны, остров, окруженный синим океаном и белой пеной прибоя, вызывал изумление Уильяма. Но он был человек здравомыслящий, и, когда кто-то сказал ему, что море соленое, он не поддался на эту удочку.

— Почему здесь болтают, что море соленое? — спросил он однажды. — Зачем ему быть соленым?

И Рокуэллу пришлось угостить своего помощника чаем из морской воды, чтобы тот поверил в этот феномен.

По вечерам в плохую погоду, когда не было лова омаров, и по воскресеньям Кент писал картины и этюды. Он делал это неистово: ведь он чувствовал себя частью природы и он совсем не думал, что занимается искусством, — просто ему казалось, что в его лице природа познает сама себя.

Настал день, когда Рокуэлл Кент захотел узнать, что думают люди о его живописи. Он отобрал четырнадцать картин, заказал для них рамы и выставил их в одной из нью-йоркских галерей.

Рецензенты приняли выставку с энтузиазмом. Толпы людей смотрели картины. Это был настоящий успех.

Однако никто не купил ни одной работы.