Рокуэлл Кент родился в доме привратника в имении «Солитюд» 21 июня 1882 года. Дом привратника был красивым коттеджем, окруженным зелеными холмами Уэстчестера. Доброе солнце согрело уже землю, и наступило время посевов. Напоенные теплыми дождями семена разбухли в земле, корни их ветвились в поисках соков, а ростки тянулись к свету, раскинув маленькие листочки, словно маленькие ладони. Однако мальчик не помнил об этом первом своем доме ничего — не больше, чем помнят о своем прошлом пробившиеся из земли цветы и травы. Но дети не приходят ниоткуда, они как желуди падают с дерева — родословного дерева семьи, и если мы хотим знать, что вырастет из маленького зернышка, надо лишь поднять голову и поглядеть на это дерево, потом спуститься по стволу взглядом вниз до самых корней и посмотреть, какая почва питала это дерево.
Много раз Кент пытался распутать клубок из той паутины, что сплели его предки. Но даже две прядки — линия плотника Кента и дьякона Рокуэлла, прибывших в Америку из Англии в начале XVII века, — дали переплетения пятисот восьми семей, каждую со своими нравами и обычаями. Среди них были плотники, священники, владельцы мельниц, маклеры, банкиры, подрядчики, фермеры, а также люди, сражавшиеся за независимость своей родины. Ниточка из клубка заканчивалась отцом Рокуэлла — горным инженером и адвокатом. Но его будущий художник и писатель тоже не помнил: старший Рокуэлл Кент умер, когда мальчику было всего пять лет.
Зато он на всю жизнь запомнил дом в Территауне, где он прожил первые десять лет своей жизни. Дом стоял на высоком холме, откуда открывался чудесный вид на поселок внизу, сверкающую гладь Гудзона и золотящиеся в закатной дымке холмы. Дом был похож на сказочные замки, о которых дети читали в сказках. Он был выстроен в неотюдоровском стиле — островерхая крыша, богато украшенный фронтон, орнамент, полосой опоясывающий все здание, свинцовые переплеты окон в ромбовидную клетку с зеркальными стеклами, стены, до половины отделанные деревянными панелями и затянутые диким виноградом. Далеко внизу виднелся пруд и родник, питавший его холодной как лед водой. На берегу стояло пыхтящее железное чудо — паровой насос, который подавал воду в дом. На склоне холма был загон для олдернейской коровы, стойло для двух лошадей светлой масти, каретник и сарай, где жили охотничьи собаки во главе с шотландской борзой Майдой, названной так в честь собаки Вальтера Скотта, от которой она вела свой род.
Ближе всего мальчику была няня Рози — молодая девушка, недавно приехавшая из Австрии. Она учила маленького Рокуэлла молиться, пела ему колыбельные песни, и он говорил по-немецки задолго до того, как научился английскому языку. Рози объясняла мальчику, как дурно убивать птиц и охотиться на зайцев, как грешно смеяться над маленькими чернокожими мальчиками, как ужасно сидеть за столом развалясь и как опасно играть со спичками. Она гуляла с детьми и плела им венки и гирлянды из маргариток. И только смутный образ отца — действительный или воображаемый, отца, который называл его своим «мышонком», заслонял от него образ Рози...
Иногда вся семья: мама Сара, бабушка — «гроссмама», как звали ее дети по-немецки, маленький Рокуэлл, Дуглас и Дороти — гостила в Ирвингтоне у тети Джози. Это была огромная усадьба, казавшаяся детям безграничной, дом с тремя верандами и множеством комнат. Здесь были поляны, где они играли, луга с высокой густой травой, овраг с перекинутым через него каменным мостиком, восхитительная прохладная и темная пещера для игры в разбойники и фонтан, где на огромной рыбе, извергавшей воду, сидел верхом человек с вилами в руках. На дне фонтана всегда валялись мертвые жабы, страшные, но тем не менее очень привлекательные, а на лугу стоял железный олень, на котором можно было кататься верхом. Но главной достопримечательностью Ирвингтона была картина «Диана Охотница» кисти венского художника Ганса Макарта. Это великое произведение было действительно очень велико: пятнадцать футов высотой и тридцать два фута с четвертью длиной. На полотне был изображен олень в натуральную величину, пытающийся спастись от полудюжины удивительно мало одетых нимф во главе с совсем не одетой Дианой, вооруженной копьем...
Очень рано Рокуэлл пошел в школу, но так как он был мал, то его отдали в школу для девочек, где он робел, смущался и ерзал на парте, пока не напускал в штаны: он испытывал жуткий стыд при одной лишь мысли, что он может пойти в уборную для девочек, и его вскоре пришлось забрать из школы.
Несмотря на перерыв, вызванный столь унизительными причинами, маленький Рокуэлл должен был продолжать ученье. В маленькой частной школе профессора Ричардсона он овладел тайнами чтения, письма и арифметики, а в чистописании, которое было любимым коньком директора, он достиг такого совершенства, что был награжден золотой медалью.
Следующим учебным заведением, куда Рокуэлл поступил вместе с братом Дугласом, была Чеширская академия в штате Коннектикут, большая школа для мальчиков, основанная еще в конце XVIII века.
Что дала эта школа Рокуэллу Кенту? Шестьдесят лет спустя он признавался, что до сих пор помнит годы вступления на трон и кончины английских королей, но эти даты не связывались в его уме с именами самих королей и практически не принесли ему никакой пользы. Он запомнил несколько латинских слов, но ему не с кем было говорить на этом языке. Он знал (но лишь по-английски), что Галлия делилась на три части и что Цезарь был в этой самой Галлии. Единственное, что он любил, были уроки английского языка. Ученики вычерчивали целые диаграммы по каждому предложению, рисовали картинки, где фразы походили на настоящие деревья: они могли расти, ветвиться, покрываться листьями и цветами. И чем сложнее было предложение, тем больше Рокуэллу нравилось разбираться во взаимосвязях отдельных его частей, повторять их вслух, чтобы, как ему казалось, сок проникал до самой маленькой веточки и питал ее... Это была интеллектуальная каллиграфия, откуда родился стиль писателя Рокуэлла Кента.
Для подготовки к поступлению в Колумбийский университет Рокуэлла Кента зачислили в одну из лучших в стране школ, имени Хорэса Манна. В ней были первоклассные лаборатории и мастерские. Школа была очень современной по духу, а в те годы дух современности означал совместное обучение. Воспитанные в мужской школе-интернате мальчики, чья воинственная нетерпимость жестоко противоречила их же собственным желаниям, образовали небольшую группу женоненавистников, которые, намеренно избегая общения с отвратительным противоположным полом, мрачно теснились на задних скамьях, с презрением наблюдая, как нелепо трепыхались поднятые девичьи руки, стремясь продемонстрировать готовность ответить на любой вопрос...
Трудовое воспитание, полученное в этой школе, сыграло важнейшую роль в жизни Рокуэлла Кента и научило его уважать мастерство. Какую радость он испытывал, какую гордость ощущал, творя вещи! Это было необходимым условием для его работы в любой области искусства.
Семья, состоящая из шести человек, с точки зрения своего живого веса и, следовательно, по количеству потребной ей пищи, стала слишком велика для тощего кармана Сары Кент. Поэтому вся семья работала, пуская в ход все врожденные и благоприобретенные таланты. Ведь, кроме пищи, нужно было оплачивать обучение в школе (здесь Рокуэлл не был ни стипендиатом, ни интерном), недешево стоили ежедневные поездки в школу — за двадцать пять миль, туда и обратно. Кроме того, необходимы были учебные пособия. Но юность не думает о таких пустяках, как житейские трудности.
Мать молодого Рокуэлла и тетушка Джо усердно стряпали, пекли пироги и торты, делали конфеты, кроили и шили, вязали и делали кружева, наклеивали и склеивали. Кроме того, они рисовали и писали красками. Иногда тетушке удавалось продать какую-нибудь картину, но чаще она получала заказы на различные мелочи, вроде именных карточек для рассаживания гостей за столом или «художественных» меню. Потом они приобрели печь для обжига фарфора. На тарелках, чашках и блюдцах, на чайниках и кофейниках, на подносах и пудреницах, на коробках, на оправах ручных зеркал и на щетках стали появляться фигуры в стиле Ватто. Рокуэлл, которому еще не исполнилось шестнадцати лет, стал чем-то вроде младшего компаньона этой «фирмы».
Только его специальностью были не фигурки в стиле Ватто, а голландские ветряные мельницы, английские коттеджи и уютные сельские пейзажи, писанные в синих тонах...
Когда Рокуэллу исполнилось шестнадцать лет, на семейном совете было решено, что он достаточно вырос, чтобы пойти работать. Так началась его карьера «финансиста»: за три доллара в неделю он поступил в Территаунский национальный банк. Он исполнял обязанности рассыльного, младшего клерка, счетовода, письмоносца, привратника. Кроме того, приходилось перед заклеиванием лизать сотни конвертов, что вызывало у мальчика сильнейшую тошноту.
Диплом школы имени Хорэса Манна давал право поступления в Колумбийский университет без экзаменов. Все окончившие школу получили дипломы за исключением двух: Кемпбелла и Кента. Кемпбелл, правда, получил рекомендацию, как достойный кандидат в университет, Кент же должен был удовлетвориться справкой о том, что он прошел полный курс по физике. Почему по физике? По-видимому, потому, что из-за болезни учителя курс этот едва был начат. Рокуэллу пришлось поступить в школу Вудбридж, где он получил рекомендацию и сдал экзамены в Колумбийский университет по всем предметам.