Ого был человек необыкновенной, страшной внутренней силы. Его жизнь была подвигом, так как рядом с ним всегда стояла беспощадная безносая Смерть — стоило лишь поглядеть через плечо, и он мог увидеть ее ненавистную щербатую улыбку. Но он не боялся ее так, как боялся ее Гамлет: «Умереть — уснуть. И видеть сны, быть может?..» Страшно видеть мучительные кошмары, но в конце концов человека ждет пробуждение. Мертвец же, объятый жестокими снами, не проснется никогда, никогда, никогда...

Но Роберт Луис Стивенсон, а речь идет о нем, не только не боялся смерти — он презирал ее. Однажды, посетив лепрозорий на Гавайских островах, где жили прокаженные, обреченные на медленную, мучительную, безобразную смерть, он попросил у одного больного, у которого руки уже превратились в чудовищные клешни, а лицо, покрытое струпьями, стало маской химеры, недокуренную папиросу и докурил ее до конца. В этом, конечно, было поразительное бесстрашие — ведь самое трудное победить не страх, а боязнь оказаться трусом, — но в этом было и величайшее презрение к смерти: ведь он знал, что все равно не доживет до сорока пяти лет...

Он был романтиком в душе, и его привлекали синева моря, далекие страны, зеленые острова, крылатые корабли. Он писал об этом еще в своих детских стихах и часто видел все это во сне. Позже он увидел это наяву, но не потому, что в южные моря его привлекла страсть исследователя. Просто его гнала неумолимая смерть — от одного туберкулезного санатория к другому, с севера на юг: из Шотландии на южный берег Англии, потом на Лазурный берег Средиземного моря, позже — в Давос в Швейцарии, на горные курорты Америки и, наконец, на Гавайские острова. Свою вторую родину он нашел на островах Самоа, на юге Тихого океана. Там и окончилась его короткая жизнь, половину которой он провел в постели. До самого последнего дня он находил силы и мужество работать, сохраняя ясность ума, блеск и великолепие своего неповторимого стиля, яростную силу воображения... Только дышать становилось все труднее!

Больше всего на свете он любил свою родную Шотландию. И когда из высокого дома на острове Уполу, окруженного с трех сторон верандами, он выходил на прогулку, то гора Ваеа казалась ему Бальдъуддером, вздымающим зеленые склоны в тусклое шотландское небо. Он поднимался выше, и дышать становилось все легче — сюда не достигал влажный и неподвижный жар долин, здесь его овевал ветер бесконечного океана. Он не видел ни домов с коричневыми кровлями, темных внутри, ярко освещенных тропическим солнцем снаружи, ни мужчин в зеленых венках, ни женщин в ярко-красных и голубых одеждах, ни равнодушного кипения джунглей. Ему казалось, что он поднимается на вершину Пентлендского холма у себя на родине, и он видел всю страну, расположенную на склоне до самого моря, а на длинном горном кряже — Эдинбург с его замком, воздвигнутым на скале. Несмотря на очень далекое расстояние, он мог даже ясно разглядеть суда, стоящие на якоре или плавающие по заливу, и различить флаг, развевающийся на башне замка. Вокруг него раздавались крики детей и свист тропических птиц, а он слышал девятичасовой сигнал горна со стен замка или песнь шотландской флейты где-то на зеленых склонах Бальдъуддера. И ему казалось, что он идет об руку со своей милой молодостью. А внизу, в большом доме Вайлима, давно беззвучно лежали две флейты, но он никогда не брал их в руки: в больных легких не хватало воздуха...

Местные жители прозвали его «Тузитала», что означает: «Рассказчик историй». Они рассказывали ему легенды южных морей — о волшебной бутылке, исполняющей все желания, об Острове голосов, о прибрежных раковинах, которые местные колдуны превращают в новенькие серебряные доллары, а он в ответ своим слабым, хрипловатым голосом пел шотландские песни, рассказывал о горных кланах, различающихся расцветкой шотландских пледов — тартанов, о вражде кланов, о хайлендерах и лоулендерах — жителях гор и жителях долин. Не все было понятно в этих рассказах большим детям островов Самоа, но они любили чудесного рассказчика и гордо именовали себя «кланом Тузиталы».

Врачи считали удивительным, что он дожил до тридцати лет, и чудом, что он перешагнул за сорок. Его жизнь, мучительная для слабого тела и блистательно яркая для его мужественного духа, длилась всего лишь сорок четыре года и один месяц. Он умер как солдат, не бросая оружия: с пером в руках.

Друзья похоронили его на труднодоступной вершине горы Ваеа и на могильном камне начертали строки из его «Реквиема», написанного еще в годы юности: