Империя доживала свои последние дни. Гнев народа, как бушующее пламя, охватывал Париж и всю Францию. Любой внешний толчок мог опрокинуть картонную постройку, которую бездарный император возводил двадцать лет.

...Германские войска, вооруженные до зубов, ворвались во Францию, грабя и убивая на своем пути мирное население. Французская армия в 250 тысяч человек, плохо вооруженная, руководимая неспособными генералами, с бездарным императором во главе, должна была остановить прусскую военную машину, насчитывавшую 600 тысяч солдат.

В соответствии с обычным порядком, принятым в империи, в первые дни войны все поражения именовались победами. Однако очень скоро Франция узнала правду...

Все вокруг стало иным, и писателю казалось, что он сам стал другим человеком. В эти страшные дни далекими и смешными показались его наивные мечтания о счастье всего человечества, о машинах — верных слугах человека, облегчающих его труд, о науке, бесконечно движущейся вперед, о братстве великих народов. Кончалась страшная эпоха безумия и позора Франции — годы империи. Но что ждало французский народ в будущем?

В свои сорок два года Жюль Верн, не проходивший военной подготовки, не подлежал призыву в действующую армию. Зачисленный в резерв, он был направлен в береговую стражу и получил назначение командиром военного корабля «Сен Мишель», базирующегося на порт Ле Кротуа.

Да, это был его старый «Сен Мишель», реквизированный правительством и превратившийся ныне в боевой корабль! А его база, «порт Ле Кротуа», была все та же рыбачья деревушка, где он знал в лицо каждого жителя! Но теперь он был не капитан, а «командан Верн», стоящий во главе грозного экипажа из двенадцати ветеранов Крымской войны, вооруженного тремя кремневыми ружьями и медной пушкой «величиной с пуделя». И на него, на его корабль и экипаж была возложена важная стратегическая задача: охранять побережье Нормандии и Фландрии и защищать бухту Соммы от нападений прусских рейдеров...

Жюль Верн следил за событиями молниеносной войны с яростью и тоской в сердце. Косоглазый император позорно капитулировал при Седане вместе со всей своей армией и пушками. Париж, осажденный немцами, после пяти месяцев героической обороны, не получая помощи извне, был сдан командованием. Одна из крупнейших битв разыгралась под стенами Амьена, где немецкий генерал Мантейфель разгромил французскую Северную армию, вновь сформированную для освобождения Парижа. Наконец пришла весть, что город, где укрылась от бедствий войны семья писателя, пал; только старая цитадель с одиннадцатью офицерами и четырьмястами солдат несколько дней оказывала героическое сопротивление сорокатысячной прусской армии.

Да, писатель любил свою страну, ее лазурное южное побережье, ее туманный север, любил Париж — сердце Франции, где он провел свою молодость и где стал знаменитым писателем. Любил шумный Нант с лесом корабельных мачт в порту, любил тихий старый Амьен, широко раскинувшийся в прекрасной долине Соммы. Но теперь Франция — униженная, но не сломленная, проданная, но не побежденная — стала ему еще ближе, еще дороже. Две цветущие французские провинции, Эльзас и Лотарингия, перешедшие под власть Германии, контрибуция в пять миллиардов франков — вот плата за слабость и неспособность правительства, за предательство генералов и министров, за годы империи... Пять миллиардов! Сколько добра можно было бы сделать на эти деньги, даже на одну десятую этой суммы!

Только весть о перемирии освободила Жюля Верна от плена береговой стражи. Она застала его все там же, в Ле Кротуа, но лишь 10 декабря ему удалось пробраться на несколько дней в Амьен, успокоить напуганную Онорину и отправить ее вместе с детьми в Нант. Через два дня после заключения перемирия Жюль Верн прибыл в Париж. Ведь в Париже были его друзья — Груссе, Реклю, Мишель, а их жизнь в этот великий и страшный год была неразрывно связана с Парижем и Францией...

Жюль Верн видел немецкие войска, вступившие в Париж 1 марта и занявшие Елисейские Поля и пространство от правого берега Сены и улиц предместья Сент-Оноре до площади Согласия. Но ему довелось присутствовать и на другой церемонии.

...Утром 28 марта 1871 года Париж проснулся в ярком сиянии солнца. На улицах колыхались знамена и двигался океан людей под ружьем. На древках знамен были надеты красные фригийские шапочки, символизирующие свободу, а ружья солдат украшены красными лентами.

На Гревской площади, перед зданием парижской городской думы, была возведена эстрада, на которой был водружен бюст Республики, украшенный красной перевязью. Сто батальонов Национальной гвардии выстроились на площади, а за ними колыхались бесчисленные толпы парижан. В воздухе развевались шелковые знамена — красные и трехцветные, но все перевязанные красными лентами, символизирующими победу народа. Глухо били барабаны; среди них выделялся бой двух больших барабанов Монмартра — тех, что выбивали тревогу в ночь вступления немцев в столицу и утром 18 марта, в день восстания пролетариата, будили парижан.

Затем на трибуны вышли избранники народа, члены совета Коммуны, все тоже с красными шарфами через плечо, чтобы принять на себя власть, переданную им Коммуной города Парижа. Заиграли рожки, когда они приносили присягу на верность народу. Тяжелый рев пушек приветствовал революцию. Не было речей — только крик: «Да здравствует коммуна!», да «Марсельеза», которая, как птица, летела над Парижем...

Как не походили эта церемония, эти флаги, освещенные солнцем, эта поющая толпа на провозглашение Второй республики, которое Жюль Верн видел в день своего приезда в Париж четверть века назад! Неужели его сердце могло не дрогнуть в эту минуту? Понял ли он, что на мгновение перенесен в будущее, о котором мечтал, что присутствует при провозглашении первого в мире государства освобожденного человечества?

Если вы хотите описать жизнь великого человека, — начинает сам Жюль Верн биографию капитана Кука, — вы хорошо сделаете, если не будете обходить и мельчайшие черточки, которые вообще, может быть лишены всякого интереса. Однако они нередко приобретают важное значение, потому что обнаруживают следы бессознательных стремлений и бросают яркий свет на характер героя, жизнь которого вы описываете».

Сейчас, когда еще не опубликован архив писателя, не собраны его письма и воспоминания о нем современников, мы можем только по каким-то мелким штрихам, отдельным словам, по биографиям его друзей восстанавливать подлинные факты жизни Жюля Верна — ту подлинную жизнь, которую он целиком вложил в свои произведения. Мы почти ничего не знаем об этом годе его жизни, но он был подготовлен всем предыдущим периодом его биографии, начиная с Сорок восьмого года, и наложил отпечаток на вторую половину его жизни, на его творчество. Иные страницы его книг, даже отдельные фразы вдруг открывают нам жизнь его сердца в эти дни — так иногда при мгновенном блеске молнии можно разглядеть очень мелкие подробности, невидные даже в яркий полдень.

Встречался ли он в это лето со своими друзьями? Мы не знаем этого. Но бесспорно одно: их всех объединял Париж.

Паскаль Груссе занял руководящую роль в новом правительстве. Он был делегатом внешних сношений, то есть ведал всеми иностранными делами Коммуны.

Элизе Реклю, отрицавший всякую власть и верный своим убеждениям, отказался быть делегатом Коммуны. Но он был предан ей до конца: сначала помогал Надару организовывать воздухоплавательный парк, а потом сражался, как простой солдат, с версальцами.

Луиза Мишель с первого же дня стала рядовым бойцом Коммуны — в солдатском мундире, с ружьем в руках.

...Один из биографов Жюля Верна, Шарль Лемир, рассказывает, что в 1875 году в одной из жалких хижин «поселенцев Новой Каледонии» он обнаружил на стене портрет писателя, по-видимому вырезанный из какого-то журнала. Лемир не говорит, что это за хижины, но мы знаем, что это поселок сосланных коммунаров. И ясно становится, что Жюль Верн был дорог героям первой в мире пролетарской революции, что они любили его как близкого по духу человека и не забывали о нем в горчайшие годы каторги и ссылки.