Что ждало молодого Жюля Верна в Париже? Об этом он не мог не думать, раскачиваясь в полудреме на неудобной скамейке крохотного вагончика, похожего на дилижанс, поставленный на рельсы. За окнами бежали тучные поля, пышные зеленые рощи, вдали синели холмы с мягкими очертаниями и, как серебро, сверкали светлые реки Турени, Орлеанэ, Иль-де-Франса. Это было сердце Франции — той Франции, которую он так любил и... так мало знал.

Юность Жюля Верна совпала с удивительной эпохой — Сорок восьмым годом, годом первого в мире восстания пролетариата и национальных революций во многих странах Европы. Это был рубеж великого века, ставшего непосредственным предшественником нашего времени. Пока юный Жюль Верн нараспев читал стихи своих любимых писателей — Корнеля, Расина, Мольера — или мечтал, склонившись над географическими картами далеких стран, вокруг него зрела революция, бушевала Франция — молодая, борющаяся, яростная, но... еще не понятая молодым мечтателем из Нанта. Ведь для того чтобы понять, нужно было раньше увидеть и узнать свою страну.

Воспитанный в маленьком мирке острова Фейдо и провинциального Нанта, сын строгого монархиста и ревностной католички, молодой Жюль Верн ничего не знал о великой революции, которая потрясла мир несколько десятков лет назад и чье эхо еще звучало во Франции. Да и откуда он мог что-либо узнать о революции 1789 года? Об этом молчали его воспитатели и учителя, об этом ничего не говорили его учебники, об этом не принято было упоминать в кругу его семьи.

...Юному мечтателю открылся Париж, казалось, живущий только вчерашним днем, навеки застывший в своем ветхом величии. Таким, по крайней мере, его увидал Жюль Верн за короткие пятнадцать дней своей столичной жизни.

Жюль Верн, занятый экзаменами, не успел даже осмотреть город. В памяти остался лишь туман, обволакивающий остроконечные кровли домов с высокими фронтонами и башнями, вросшие друг в друга крыши, ажурные решетки, увитые плющом балконы, позеленевшие статуи в нишах, таинственные изображения на гербах... Все это дышало прошлым, которое молодому Жюлю Верну казалось таким живым, таким могущественным! Мог ли он подумать, что королевская Франция доживает свой последний год?..

В феврале 1848 года весь Нант был потрясен известиями из Парижа: на улицах столицы баррикады, король бежал в Англию, во Франции провозглашена республика!

С лихорадочным возбуждением юноша следил за событиями этого великого года — по доходящим в Нант столичным газетам, по слухам, по рассказам приезжающих из Парижа. Все, что узнавал он, было смутно и неопределенно и не умещалось сразу в его сознании.

Он приехал в новый, республиканский Париж в ноябре, в день торжественного провозглашения республиканской конституции. Но это не была конституция французского народа: еще в июне буржуазия расправилась с восставшим парижским пролетариатом. Гражданская война была жестокой. Рабочие Парижа с величайшим мужеством в течение пяти дней дрались на улицах столицы, но восстание народа было подавлено буржуазией со свирепой жестокостью: не считая убитых на баррикадах, было предано безжалостному избиению три тысячи пленных. Молодой Жюль Верн ничего этого не знал.

В первые же дни пребывания в Париже юноша буквально набросился на газеты, журналы и памфлеты великого революционного года, чтобы восстановить всю его историю, весь путь революции, лишь эхо которой доносилось в родной ему Нант. И события, о которых он не знал, заново прошли перед его глазами.

...22 февраля возмущенное и доведенное до отчаяния политикой королевского правительства парижское население вышло на улицы, могучая демонстрация народа прошла по городу. К вечеру на некоторых окраинах, где ютились рабочие и ремесленники, стихийно выросли баррикады.

Но даже и тогда король Луи-Филипп, лицо которого было похоже на сгнившую грушу, а карикатуристы изображали его не иначе, как в нижнем белье и с большим зонтиком, — даже тогда король не понял, что это не мятеж группы недовольных, а восстание французского народа против ненавистного ему королевского правительства.

— Вы называете баррикадами опрокинутый кабриолет? — иронически спросил он своего министра полиции.

Но это не был мятеж, это была революция. 23 февраля в Сент-Антуанском предместье, населенном рабочим людом, прогремели первые выстрелы: на провокационный выстрел человека, оставшегося неизвестным, королевские солдаты ответили залпом. И этот залп опрокинул французскую монархию.

На парижскую мостовую пролилась первая кровь; пять парижан пожертвовали жизнью за торжество республики.

Трупы были подняты на телегу. Она медленно двинулась по бульварам при свете факелов. На телеге стоял рабочий; он показывал на труп молодой женщины, залитый кровью, и кричал:

— Мщение! Убивают народ!

— К оружию! — грозно отвечала толпа.

Над Парижем, как грозовое облако, висел набат, зовущий строить баррикады. Улицы были перекопаны и усыпаны битым стеклом. Неумолчный барабанный бой призывал всех к оружию...

...После бегства короля народ ворвался во дворец. Двое рабочих сели на трон, на спинке которого чья-то рука вывела надпись: «Парижский народ ко всей Европе: свобода, равенство, братство. 24 февраля 1848 года».

Затем трон вынесли на улицу. Торжествующая толпа пронесла его по всему городу, на каждой баррикаде организовывался летучий митинг, причем трон павшего короля превращался в трибуну народных ораторов. Потом трон был сожжен под ликующие клики толпы, пляшущей карманьолу.

Свобода, равенство, братство! Молодому Жюлю Верну казалось, что эти слова имеют магическую силу: достаточно провозгласить их, чтобы мгновенно исчезли ненавистные королевские троны, сословия, церковь, голодные получили хлеб, безработные — работу, чтобы бесследно пропали нищета и эксплуатация человека человеком.

Разве не введена всеобщая подача голосов? Разве не уничтожено рабство во французских колониях? Разве не французская революция послужила примером для восстания других народов — немцев, итальянцев, поляков?

Но как со всем этим вязалось второе восстание парижского пролетариата в июльские дни и кровь народа, пролитая республиканским правительством, Жюль Верн не мог понять.