На практике дебаты с идентичностями часто принимают форму замкнутого круга, змеи, кусающей свой хвост. Классический диалог может выглядеть так:

Я:

– Почему ты саботируешь жизнь (дело, успех, проявленность, реализацию в чем-либо)?

Внутренний ребенок:

– Там неизвестность.

– Что страшного в неизвестности?

– Я могу не справиться, совершить ошибку, сделать неправильный выбор.

– Что в этом будет страшного?

– Пойму, что я ничтожество и ни на что не годен.

Предлагаю вытащить из тела идентичности и выбросить озвученные базовые страхи, чтобы ее не пугала перспектива встретиться с ними в реальности. То есть оказаться в ситуации, где дремлющие базовые страхи активируются. Но идентичность не соглашается.

– Почему не хочешь?

– Тогда придется брать ответственность за свою жизнь.

– Что страшного в ответственности?

– Это тяжело, я не справлюсь.

– Что с тобой не так, если ты не справишься с ответственностью?

– Я ничтожество и ни на что не годен.

Круг замкнулся, змея укусила свой хвост.

Чтобы не встречаться с острой болью базового страха, детская фигура держит мини-боль в себе как прирученную смерть – ослабленную и растянутую во времени. Эту мини-дозу боли-радиации она отдать не хочет, думая, что без нее столкнется с мгновенной смертью, «смертью под лучом». Принцип вакцины, но с поправкой: чтобы избегать смертельного заболевания, внутренний ребенок выбирает хроническое. Не понимает он, что боли базового страха вне него не существует и, если будет убран образ этой информации из его тела, боль и страх перестанут существовать.

Такие замкнутые убежденческие круги могут поставить вас в тупик. Ведь каждая детская идентичность – это уменьшенная копия, модель самого человека, у нее такая же свобода воли, а против свободы воли не пойдешь.

Порой я предлагаю самому клиенту объяснить и доказать строптивой идентичности, зачем ей жить и действовать. В этот момент человек, как правило, лицом к лицу встречается с правдой о том, что у него и самого нет веских аргументов жить. Что, ставя перед собой, к примеру, цели больше зарабатывать и больше проявляться, он хотел не жизни, а всего лишь большего покоя и комфорта. То есть – смерти, чуть комфортнее растянутой во времени. Здесь человек обычно понимает, что у него не создан ни один весомый смысл жить.

Поэтому дальнейшая работа продолжается на смыслах терапевта, чье мастерство будет зависеть от его способности создавать смысл из бессмысленности – бытие из ничто[90]. И от той скорости, с которой он способен переводить строптивую идентичность из состояния детского конфликта с жизнью в состояние готовности и способности жить в полную силу, то есть во взрослость.

В каждой детской идентичности мы видим самую суть «темной» человеческой природы с ее глубинным нежеланием жить. Недожеланием. С вечным противостоянием либидо и мортидо, эроса и танатоса. Отсюда все качели в бессознательном, все конфликтующие части, все поляризации. Это всегда конфликты недобытия и перебытия. Переохлаждения и перегрева. Гиперпассивности и гиперактивности.

Упертость внутренних детей и их протест против жизни происходит из того, что до встречи с базовыми страхами они толком не жили. Жизнь в состоянии «Я не в порядке» обросла для них массой вторичных выгод, как корабль – бентосом.

Они уверены, что ходить с протянутой рукой и собирать любовь как милостыню выгодно, просто потому, что никогда не жили по-другому. Да и не знают, сколько сил эта дорога требует в реальности от человека. Ведь чтобы убедительно страдать, быть ряженым калекой не получится – придется так или иначе искалечиться по правде. Придется прилагать усилия – пусть бессознательно, но прилагать, – чтоб подавлять в себе неубиваемую искру жизни и правдоподобно оставаться жертвой: не преуспевать, не достигать, не зарабатывать, не быть удачливым, не быть счастливым, не быть здоровым. Толком и не жить.

Нужно убрать пробоину вашего корабля, которому – большое плавание. По счастью, с помощью образов бессознательное нам показывает, где пробоина, без долгих лет психоанализа. Останется только уговорить всех ваших внутренних детей отречься от дыры как от лукавого.