В глубине своего огорода, за баней, Родька перелез через затонувшую в рыхлом снегу невысокую изгородь и встал на лыжи, ощупью застегнул на тугих носках валенок ремни крепления. А шага, даже одного шага, вглядываясь в густую синеву раннего утра, не сделал, только надломил малость в коленном суставе правую ногу. Так обязательно и идти, кого-то там караулить? Да может быть, никакого раскулачивания и не будет, одни сивые бредни Матюхи. «А беднота собиралась вчера, — другой голос изнутри, — ведь что-то решала?..»

Правая нога Родьки двинула вперед широкую самодельную лыжу, бороздя снег, а левая потянулась за нею, как бы не размышляя, идти или погодить.

Снова остановился уже против сельсоветской усадьбы, со стороны поскотины и темневшего в отдалении леса… Накануне вечером не усидел дома, не завалился, как всегда, с Варькой в постель сразу же после ужина, а пошел посмотреть, что делается в сельсовете и клубе, действительно ли где-то там заседают ячейка и беднота, как уверял Пентюхов, решают их судьбу. Бревенчатый пятистенник сельсовета, еще издали заметил, был освещен; и такой гул в нем стоял, аж дребезжали оконницы. Привстав на носки и оглядываясь, нет ли кого поблизости, — будто бы никого, — Родька прошел впритирку с заплотом до обросших куржой зауголков и поверх ледяной корки на стеклах заглянул внутрь помещения. Там стояли плотной кучкой, в затылок друг другу, его, Родькины, односельчане и пели «Интернационал». Не ребятишки-школьники пели (мало ли певал и он сам), а взрослые люди, бородатые и усатые мужики и только сбоку в первом ряду, повязанная серым платком, — женщина, Фроська. Она пела не так азартно, как некоторые другие, но старательно выводила мотив.

Ее голос выделился из всех и долго парил над мужскими, звонкий и чистый. Ипат Ветродуй, стоявший тоже передним, пел широкорото, но как-то неслышно, при этом под его реденькой бороденкой ходил вверх-вниз легкий, казалось, порожний кадык. Всяк по-своему пели и остальные, кто свободно и лихо выпятив грудь, кто немного смущаясь, потому глядя под ноги, на пол, выходило же у них хорошо. И Родька подумал, что не случайно они так складно поют, значит, есть и у них своя вера, своя правда и, может быть, поправдивей и повернее, чем у него. И он тут, под окошком, наверняка долго стоял бы, увлекшись неслыханным ранее пением, да где-то поблизости, на каком-то насесте взбалмошно кукарекнул петух и вспугнул его, он отскочил к зауголку.

И теперь, в липкой темени займищенских задворок, его, занятого воспоминаниями, вспугнул тоже петух, может, тот же, беспокойней других и горластей. Родька рванулся вперед и тотчас услышал скрип собственных лыж и скырлыкание палок о снег. Они скрипели и скырлыкали не так сильно, как ранее, с предосторожностью и с опаской. Так обязательно и идти и кого-то там караулить и убивать?..

Вскоре петухи горланили по всему Займищу, и были это третьи, предрассветные петухи; кое у кого по заречью уже светились желтовато окошки; а синяя мгла над открытой поскотиной как бы линяла, где-то далеко, далеко на юго-востоке, над чулымской тайгой проступала заря, еще не цветная, чуть светлая, даже было это только дыхание света, не свет. Хорошо, что встал рано, не залежался, пройдет мимо деревни, все-таки в темноте, не замеченным.

Только не было, совсем не было прежней уверенности, что надо идти. Идти, мстить за тот хлеб!.. За кобылку карюю, за старую, добрую Воронуху!.. За раскулачивание будто бы с высылкой!.. Нет, чувствовал Родька, он не может разжечь в себе возмущение, поднять его до вчерашнего уровня, сколько ни пытается восклицать. Временами ему казалось, что он только потому и не возвращается тотчас досыпать с Варькой, идет, что хочет утолить свое любопытство, увидеть, кто там поедет в район на сельсоветской пегашке, в сельсоветской дохе с пестрыми рукавами, что за дьявол, какой он из себя.

Огибая затонувшую в снегу изгородь, а далее распадушкой, между кустами Родька выбрел на луговину и устроился за стожком сена неподалеку от дороги, шагах этак в семидесяти, может быть в ста. Чтобы не мерзнуть — а было, наверно, под тридцать, — надрал сена и набросал себе под ноги да и сам наполовину втерся в стожок. С дороги, кроме стожка, его прикрывала еще загородка, вся в куржаке, а сам он в щель между пряслами видел темный отрезок дороги, по крайней мере угадывал в синеве; посветлей будет, разглядит и лошадь и человека. Он и ружье положил возле локтя, просунул стволы между пряслами. И теперь бы соображать, в какой точке дороги встретить выстрелом дьявола, как его не проворонить, не упустить, а он, Родька, опять начал сомневаться, зачем он пришел сюда, какой толк кого бы то ни было убивать. Да убьешь одного, поедет с бумагами второй, третий поедет, вон сколько их было на собрании и пело; всю бедноту займищенскую, всех партийцев не перестреляешь, одного порешишь, а вторым порешенным окажешься сам. Нет, не надо было идти на это черное дело. Если даже тебя не поймают, не разоблачат, ты все равно будешь мучиться угрызением совести: лишил жизни односельчанина, принял на душу грех.

Его начала донимать дрожь. Сидел вроде не на ветру, был одет в ватное, шубное, остыть так скоро не мог, а тряслись руки и ноги, все трепыхалось внутри. Сказывают, на войне человека знобит перед боем. И тут может быть бой. Да любой-каждый может взять на всякий случай берданку и пальнуть даже первым, если увидел — засада. Надо убрать с прясла стволы, вдруг и на самом деле заметят. Снял с изгороди ружье и тронул варежкой бараний малахай, сбил его на макушку. Уф! Перестало трясти, так бросило в жар. Стряхнув варежку с правой руки, коснулся лба ладонью, — точно, в поту. На лбу пот, а брови заиндевели, шурша, осыпается снежная пыль, на воротнике полушубка, ближе к подбородку, ледышки. А что будет дальше? Может, уйти, покуда темно?

На рассвете заржала, выбегая из-за кустов, черная, в белых пежинах лошадка. Родион удивился собственному спокойствию: ни озноба, ни жара; даже испугался спокойствия: вот сейчас вдарит из двух стволов сразу, и тому, кто едет, конец. Но может, еще пронесет нелегкая, кто бы ни ехал. Дай бог, чтобы пронесло! Дай бог, чтобы пронесло!

А бог не услышал мольбы, и двухстволка Лихова опять легла между пряслами, указательный палец правой руки, вылупившейся из варежки, подтянулся к спусковому крючку. Стрелять? Неужели-таки стрелять? А пегашка уже выбегала на прямую дорогу по направлению к стожку, ее передние ноги взбивали копытами снег, он летел брызгами; из ноздрей ровными порциями валил пар. Сквозь струю сизого пара Родька и разглядел за облучком саней контуры человека в дохе — того дьявола — и смело взял его на острие мушки, начал заводить ее в прорезь ружья. И подвел точно, а выстрела не услышал. И порадовался, что не прогремел выстрел. А когда пассажир, он же возница, опустил на плечи воротник пестрой дохи и повернул к стожку чисто выбритое, с короткими усиками лицо, Родька чуть не крикнул, тоже обрадованно: «Павел Петрович!» И тотчас вспыхнуло в памяти: «Мама и Ма-ша. Ма-ша мы-ла ра-му. Мы не ра-бы». Вот почему он после озноба и жара почувствовал себя на удивление спокойным: он знал, что не будет стрелять ни в кого! Вот почему он обрадовался, не выстрелив!

От стожка же, когда Павел Петрович проехал, уходил зверем, крадучись и петляя, чтобы запутать собственные следы. Хотелось поскорей скрыться, не попасть никому на глаза. И до деревни бежал, не было поблизости ни души. На окраине Займища издали увидел Ипата. Ветродуй, тоже на лыжах, держал направление в лес, за спиной у него болталась берданка. Побежал проверять петли на зайцев, попадется косач — снимет с дерева косача. «Ну и я, — подумал о себе Родион, — я тоже охотник на зайца, на птицу». И приготовился объясняться, что ничего не попало — не фарт. Но Ипат, кажется, не заметил его, пробежал стороной.

По пути к дому Родька завернул огородом через задние ворота к Матюхе. Но что за фокус, по двору бродит как-то обалдело скотина. Заскочил в дом — никого. И не только никого в доме, но выпотрошены сундуки и шкафы, что получше, стало быть, взято, а барахло валялось кучами на полу.

Родька вышел снова во двор. Мычали коровы, и блеяли голодные овцы. Лошадей не было; на лошадях, запряженных в кошевки и сани, Матюха бежал. Ты стреляй тут, а он — «До свиданьица, Займище!» Ну сволочная душа! Родька прицелился ногой к валявшемуся пустому ведру, явно брошенному в последний момент перед бегством, и подопнул его с силой; оно много раз подскочило, бренча.