Я открыл глаза от звука кукушки в часах. Эта стерва раскаркалась, знаменуя, что день уже в самом разгаре. Одиннадцать. Жена уже ушла на работу, а я никуда не собирался. Прелести жизни писателя. Ты встал и уже на работе. Ведь окружающий мир дарует тебе почву для новых творений.

На душе появилось какое-то неожиданное ощущение. Ощущение ожидания чего-то хорошего и безмятежного. Ощущение свободы потока мысли. Взгляд мой случайно задержался на навесном календаре. 3 марта. Ах, вот оно что! Всемирный день писателя. Это хорошо. Сегодня у меня есть лицензия, чтобы нажраться. Сегодня у меня профессиональный праздник. Моя любимая женщина не любит, когда я пью, и часто грозит мне скалкой. Кто вообще придумал бить мужей скалкой. Кто стала той первой агрессивной особью, испробовавшей кухонный элемент не по назначению?

Дома выпить было нечего. Моя любовь предусмотрительно выливала все в унитаз. В таких случаях я завидовал рыбам и микроорганизмам, у которых начиналась коньячно-водочная сиеста на макроуровне. Ну где-то есть ее заначка. Где же она? Где? Если дернуть оттуда немного, то она ничего и не заметит. Просто по умолчанию День писателя не может пройти всухую.

Люберецкий Шерлок Холмс начал свое расследование. Под матрасом – нет. В шмотках – нет. В вытяжке – нет. Чтобы понять, где спрятаны деньги, надо думать, куда бы я их спрятал сам. До того, как пропил бы. Так, так, так. Бинго! Когда я отодвинул нижнюю дощечку за шкафом, мне открылась потайная область. Пошарив там рукой, я нашел небольшой мешочек, утянутый шнурком. Семь пятьсот. «Богато живешь, моя прекрасная Евгения», – подумал я и округлил ее сумму до ровного числа.

Празднику быть. Настроение поднялось до небес. Накинув куртку, я вышел на улицу.

Погода просто шептала. Солнце ярко играло лучами на подтаявшем снегу, и было относительно тепло, что было удивительно для начала марта. «Спасибо, вселенная», – подумал я, укладывая коньяк в пакет, стоя на кассе продовольственного.

– Виталий Александрович, это ты с утра, что ль, пить уже собрался?

– Зоя Иванна, не начинайте, у человека праздник.

– Какой это у тебя праздник?

– Всемирный день писателя.

– Так ты только и рассказываешь каждый раз, что ты великий писатель, а где творения твои, принес бы хоть почитать старушке.

– Все будет, Зоя Иванна. Нобелевскую еще мне потом дадут. К вам пришел будущий лауреат.

– Иди уж, – звонко заржала продавщица, своей тональностью пытаясь разбить стекла, – лауреат, блять!

Мне однозначно нужен был приятель для церемонии. Да не простой, а с творческой жилкой. Через две улицы от меня жил поэт на пенсии. Уткин Марк Маркович. Раньше он писал о любви и женщинах. Потому был популярен в узких кругах.

Женщины любили сопли. Женщины любили Марка Марковича. Жена Марка Марковича не любила женщин, любящих Марка Марковича. Марк Маркович завязал во имя любви к женщине-жене. Однако мы частенько пересекались с ним в местном литературном клубе, где он читал из своего старенького, будоража умы женщин, любящих сопли. Нормальный такой дед. Не знаменит. Не богат. Широк душой. И варит самогон.

– Марк Маркович, – тарабанил я в дверь, – Марк Маркович.

– Чего ты орешь, Виталий Александрович, – открыв дверь, сказал дед.

– С праздником, Марк Маркович, – сказал я ему, показав бутылку.

– Это с каким?

– Всемирный день писателя.

– Так я ж поэт.

– Ну и чего?

– Согласен. Ты ж писатель. Одного нам за глаза, чтобы возлить прекрасную жидкость в свои черные души, – нараспев исполнил Маркович.

– А у тебя своя прекрасная жидкость есть? Уж очень хороша она для ноток творческих, коими поют наши сердца.

– Есть, но пошли отсюда, а то бабка моя вернется, и начнется третья мировая война, где мы с тобой станем ее первыми жертвами.

– Логично. Пошли ко мне. Женьки часов до шести не будет точно.

– Отличная идея, мой друг, – воодушевился Маркович.

Вернувшись ко мне домой, мы решили, что такой великий праздник не должен проходить в четырех стенах, ибо свобода мысли творческого человека не знает рамок и границ. Решено было провести его на крыше за чтением стихов и рассказов под музыкальные тона трехзвездочного коньячка и самогоночки многолетней выдержки. Выдержка же поэта и писателя оставляла желать лучшего. Душа требовала, чтобы ее согрели. Согрели изнутри и чем-нибудь горячительным.

На люке, ведущем на крышу, был амбарный замок, но у старого лиса всегда есть козырь в рукаве. Когда я брал ключ в домоуправлении, чтобы поставить антенну, то предусмотрительно сделал дубликат. Знал же, что когда-нибудь пригодится.

Я читал рассказы, Маркович – стихи. В паузах мы размышляли о высоком. Это ли не настоящее счастье. Счастье – быть услышанным и понятым. Счастье – говорить с человеком на одном языке. Маркович верил в мой потенциал и величину мысли, но в это не верили люди. Одно за другим мне отказывали издательства, а на призывы, что я новый Оруэлл или Буковски, лишь ехидно улыбались. Суки. Так и умирают непризнанные таланты. Такие же суки не признали и Ван Гога. Человек умер, а лишь потом стал всемирно известным.

– Маркович, ну вот где справедливость?

– Ван Гог – да, мужи-и-и-ик. А знаешь, почему он творил такие гениальные вещи?

– Ну.

– Потому что бухал и видел мир в своих красках. Ими и рисовал.

– А люди не видели.

– Вот ты, Виталий Александрович, хороший писатель. Пишешь добротно, резко и на злобу дня рубишь правду-матку. А почему ты неизвестен?

– Они не готовы еще. Я просто опережаю свое время.

– Вот-вот. Буковски заметили только после 50. А тебе сколько?

– 35, Марк Маркович.

– Красивая цифра. Звучит как тост.

– Ну! Будем!

– Ну вот, о чем это я. Ах да. О, Буковски. Ты пиши, пиши. Потом и тебя заметят.

– Думаешь?

– Сто процентов. Это ж дело одного произведения. Одно выстрелит, и все – считай, успех.

– А остальные потом будут читать?

– Ага. Издатели, как акулы, будут кружить вокруг, чтобы отцепить кусок пожирнее. Даже неизданное издашь.

– У меня там еще очерков куча.

– Я помню. Они вполне себе. Вот в кучу соберешь и сборником выпустишь.

– А схавают?

– Будешь популярным, схавают все что угодно.

– Поверю на слово старому литературному волку.

– Только ты издательствам сильно не верь. Они объебывают нашего брата, будь здоров.

– Плеснуть еще?

– Плесни. Они оставляют тебе четверть цены, а то и меньше. Куда это годится?

– Знаю. Суки вообще.

– Ты пишешь, стараешься, тратишь свое время, а зарабатывают они. Они, а не ты.

– Я как-то в издательство книгу скинул. Заполнял их чертовы формы на сайте полчаса. Так мне через пять минут ответ на почту пришел. Знаешь какой?

– Какой?

– Иди-ка ты в самиздат! Представляешь? То есть там робот прогнал мой роман через какие-то параметры и послал меня к едрене фене.

– Не, ну это бесчеловечно!

– Они называют нас самотеком. Представляешь? Слово-то какое еще унизительное – «самотек».

– Говорю ж, суки!

Тут Марковича повело.

– Э-э-э-э-э, смотри наеб… нешься.

Сила гравитации и вливания в разум отправили поэта к земле. Он споткнулся о парапет и так нелепо свалился.

– Маркович, ты там живой? – выглянул я с крыши.

Ответа не последовало. Поэт лежал на снегу и не шевелился. Учитывая, что дом-то трехэтажный, надежда оставалась. Я рванул вниз, но увы. Тело поэта было бездыханно.

– Блять, блять, блять, что же делать? – орал я, наворачивая круги. – Скоро Женька еще вернется.

Приход жены и ее скалка волновали меня больше, чем подозрения в убийстве. Приехавшие полицейские спасли меня от расправы и увезли в отделение на допрос. Ненадолго. Скоро меня выдали жене лично в руки. Бонусом шел протокол за распитие.

Она явно была не в настроении и орала всю дорогу до дома, орала и дома. Пытался ей объяснить, что это просто трагическое стечение обстоятельств и это пойдет на пользу творчеству Марковича, ведь поэтов после смерти читают значительно лучше, чем при жизни.

Был непонят. В ход пошла сковородка. Что-то новенькое, но тоже больно. Зачем я женился на этой черствой женщине? Как можно не понять трагедию тонкой души писателя, только что потерявшего друга?

Я открыл глаза от звука кукушки в часах. Эта стерва раскаркалась, знаменуя, что день уже в самом разгаре. Одиннадцать. Жена уже ушла на работу, а я никуда не собирался. Прелести жизни писателя. Ты встал и уже на работе. Ведь окружающий мир дарует тебе почву для новых творений.

Взгляд мой случайно задержался на навесном календаре. 4 марта. Просто день. Обычный день моей обычной и никчемной жизни непонятого и неизвестного писателя.